Хаей Сара: источник жизни

Приветствую тех, кого я не видел раньше. Я перевожу первые стихи недельной главы. Она рассказывает нам о смерти через душу Сары. Иными словами, до сих пор все смерти проходили незамеченными. Только о смерти Сары рассказано на первой же странице — и в названии главы. Но название главы — не «Смерть Сары», а, напротив, «Жизнь Сары». Это приводит нас к мысли, что жизнь и смерть не отличаются друг от друга. Вы спросите меня почему — и мы увидим. Итак, Сара жила; и это тоже важная подробность — что нам столь пространно рассказывают о смерти Сары, жены Авраама.

Нет, Тора не распространялась о смерти Авраама так, как о смерти Сары, — ни о смерти Ицхака, ни о смерти Яакова; но смерть Сары очень важна. Утрата жены — той, что поистине позволяет нам осуществить нашу собственную жизнь, перевести ее из возможного в действительное, — это действительно заслуживает размышления. Ведь здесь не сказано, что она просто прожила сто двадцать семь лет. Нет: меа шана, «сто лет», — это одна сущность; ве-эсрим шана, «и двадцать лет», — другая сущность; ве-шева шаним, «и семь лет», — еще одна сущность. Затем мы читаем шней хаей Сара — текст возвращается к этому и говорит: шней хаей Сара, «вот годы жизни Сары». Мы это уже знали, ведь нам было сказано ва-ихью хаей Сара, «и была жизнь Сары…». Но первая мысль — сказать нам, что жизней две. Не одна. Есть две параллельные жизни, которые мы ведем внутри каждой жизни. Разумеется, эти параллельные жизни дробятся на множество жизней, потому что, в сущности, либо мы живем во времени и пытаемся барахтаться в этом времени, в котором живем, либо мы сами творим собственное время. Праведники, говорят наши мудрецы, — это те, кто творит свои дни. Нечестивцы же лишь заполняют свои дни, то есть: ну что ж, есть время, которое надо убить, есть время, оно нас тяготит, его надо чем-то заполнить.

Нет — я придам времени реальность бытия. Есть время, которое убегает и которое мы действительно не можем догнать; но есть время в абсолюте и в бесконечности, которое называется ле-олам, вечность, и которое, в сущности, никогда не теряется, потому что частица этого времени — это все время, а все время — частица этого времени. Итак, в жизни каждого существа есть эти две координаты: есть время смерти, но есть и время жизни. Идеал — свести время смерти к минимуму. Сегодня, в конечном счете, благодаря компьютеру мы можем немного понять феномен этой жизни. Прежде, когда нам говорили, что существует мир иной, это трудно было себе представить. Как можно хранить в облаке информацию, память — и не просто сохранять ее за гробом, в облаке, но сделать так, чтобы я мог перелить ее из одного компьютера в другой, из одного мобильного телефона в другой? Так возможно ли и в самом деле перенести информацию или знания человека, через его сердце и мозг, другому человеку? Разумеется, мы не станем утверждать, что пересадка сердца каким-то образом переносит в другое тело и всю чувствительность, которая была в этом сердце. И если позже удастся пересадить мозг, мы не станем утверждать, что тем самым сохраним [человека]. Есть то, что называется афар мин а-адама, — то, что есть материя и тяжесть, — и есть то, что есть дух. И когда Святой, благословен Он, сотворил человека, Он сотворил его из этих двух составляющих: с одной стороны — афар мин а-адама, прах земной, — а то, что в человеке есть прах земной, возвращается в прах земной, — и присоединил к нему живую душу.

Об этой живой душе мы говорили на прошлой неделе, когда сказали, что, в конечном счете, в человеке есть два этапа творения. Первый этап творения — когда земле дается возможность произвести человека: «Да произведет земля душу живую» — пресмыкающихся, ползающих, а также зверя полевого, все, что производит природа, все, что производит земля. То, что производит земля, как мы сказали, — это лишь ползающее существо, и я объяснил, что это человек, который ползает, чтобы выжить. Так уж устроено: это чувствительность, которую он естественным образом разделяет со всеми животными. Бехема, хайто эрец — скот, звери земные: они разделяют не только чувствительность, они разделяют разум животных. Животный разум, понимаете? Но он дан человеку от природы. Послушайте: мы приходим в мир уже наделенными врожденным разумом, более или менее развитым,

хотя мы его еще не возделали; он в наших генах. А то, что ставит нас выше животного, — это, разумеется, способность давать. Способность давать не заложена в природе человека; она — в преодолении им собственной природы. Почему? Потому что, когда Б-гу пришлось вмешаться, чтобы вывести человека, вырвать его из мира природного и дать ему измерение запредельного, Ему пришлось вдохнуть в него жизнь — и Адам стал нефеш хая, душой живой. Человек был нефеш хая, а значит, он был больше, чем нахаш. Нахаш — это разум, сливающийся с хитростью, некая форма хитрости, живости ума, данная человеку от природы при его природном сотворении. И об этом говорит нам Тора: ве-а-нахаш хая арум ми-коль хаят а-саде, «а змей был хитрее всех зверей полевых». Так кто же он, этот хитрый нахаш?

Этот змей — не что иное, как человеческий разум, человеческий рассудок. И пока этот человеческий рассудок не сопровождается хеседом — то есть способностью давать, превосходить себя, — тогда нет сомнения: в человеке нет целем Элоким, образа Б-жьего. В этом нет сомнения: нет в человеке подобия, образа Б-жьего. Итак, я возвращаюсь к своему тексту. В жизни есть две существенные составляющие: сознание жизни, с одной стороны, и сознание смерти — с другой. У животного нет сознания смерти; только человек обладает сознанием смерти, только человек борется со смертью. Так вот, эта идея афар мин а-адама, праха земного, который возвращается в прах земной, возвращается в свою естественную стихию, и этого руах хаим, дыхания жизни, которое принадлежит миру иному, — означает, что в момент смерти происходит попросту разъединение, разъединение.

Больше нет того переплетения, если угодно, той согласованности духа и материи, которая позволяет человеку дать духу реальность на земле и возвысить землю до уровня духа. Итак, происходит разделение — но окончательно ли это разделение? Наши мудрецы говорят: если бы в конечном счете человеку суждено было прожить какое-то время и исчезнуть, во что бы тогда играл Творец? И в конце концов — если мы не верим, хас ве-шалом (упаси Б-г), в Творца и в цель жизни, — стоит ли жизнь того, чтобы ее жить? Если нет подлинной возможности преодолеть смерть и рассматривать ее как несчастный случай внутри жизни — несчастный случай со смертельным исходом, трагедию, но такую, которой суждено быть преодоленной и привести нас в олам а-ба, мир, в котором этой смерти нет: била а-мавет ла-нецах у-маха Ашем Элоким дима меаль коль паним, «Он поглотит смерть навеки, и Ашем, Б-г, отрет слезы со всех лиц», — где Предвечный поглощает смерть.

Смерти не существует. Смерть — это возможность разобрать механизм, который износился, который дошел до своего предела, чтобы собрать его заново. Когда он разобран, он больше не держится; его нужно собрать заново и придать ему иное измерение жизни. Вот это и есть определение слова хаим. Это определение жизни в двойственном числе. Двойственное число не следует понимать просто как двойственность двух элементов — нет, это противостояние двух элементов творения, противостояние двух миров: мира здесь, внизу, и мира наверху. И потому я… Есть люди, которые превратили кадиш — кадиш, читаемый по тому, кто ушел из жизни, по дорогому ушедшему, — словно бы в камеа. Как сегодня называется камеа по-французски?

Я забыл слово. Амулет. Спасибо. Так вот, речь не о том, чтобы записывать и произносить кадиш [как заклинание]. Нет, осторожно: до XII века кадиш был частью молитвы. Он разделял четыре уровня молитвы — ведь вы знаете, что есть четыре уровня молитвы, как есть четыре уровня толкования текста, как есть четыре уровня смерти. Это число четыре возвращается постоянно; я не буду на этом останавливаться, об этом можно сказать очень многое. Но изначально в кадише именно освящение Имени Б-жьего служило разделительным листом между одним миром и другим внутри молитвы, когда мы продвигались в нашей молитве и переходили от одного вида молитвы к другому. Запомните это так; однажды у нас будет случай поговорить о молитве, и я разовью это иначе. Но начиная с XII века стали говорить: кадиш нужно читать по близкому человеку. С тех пор все наперебой стремятся читать кадиш, люди идут читать кадиш. Я отнюдь не принижаю этот обычай — нисколько. Я лишь напоминаю, что близкий человек, который был у нас, ушел, и теперь недостает энергии, чтобы завершить работу, восстановить наш распорядок, наш замысел и довести его до конца. Поэтому я понимаю это так: я читаю кадиш, потому что с сегодняшнего дня я стану заместителем этого близкого человека, которого больше нет, и буду освящать Имя Б-жье, как это делал он.

Это очень важно. Очень важно, потому что вы скажете мне, господа: разве каждый освящает Имя Б-жье? Не нам судить, не нам судить. Если Б-г сотворил Свой мир таким, каков он есть, с таким разнообразием, то каждый призван взять на себя свою миссию. И чем больше у человека есть, тем лучше — и тем больше он ответственен. В любой картине есть то, что относится скорее к второстепенному, и то, что относится к главному; но второстепенное важно для красоты картины, для самого ее единства. Итак, нужно исходить из того, что, когда читают кадиш по близкому человеку, делают это, чтобы завершить его миссию, исполнить то, чего он сегодня сделать уже не может.

И это проходит через освящение Имени Б-жьего, потому что это освящение Имени Б-жьего принадлежит миру иному, а не этому миру, — ведь мир иной есть мир памяти всей вселенной, способный вернуть жизни в круговорот. Это и называется воскрешением мертвых: всякий, кто говорит, что воскрешение мертвых не выводится из Торы, [не имеет доли в грядущем мире]. Но ведь Тора не говорит нам об олам а-ба, об этом грядущем мире. Мы его не видим, мы ничего о нем не видим. Пришлось дождаться эпохи Мишны — то есть того времени, когда христиане начали превозносить будущий мир в ущерб этому и отвергать этот мир, — и тогда нашим хахамим (мудрецам) пришлось выправить курс. Но олам а-ба невозможно заключить в написанное, в книгу. Нет, он — в устном слове, он — в непрестанном становлении.

Вот это и есть олам а-ба; а пока нечто написано — это олам а-зе, этот мир, здесь, внизу: то, как ты можешь с ним обращаться, как ты можешь над ним трудиться. Так что если Письменная Тора не упоминает олам а-ба, то по очень простой причине: она не хочет задушить понятие олам а-ба в написанном, в книге. Она хочет оставить его по ту сторону письма. И жизнь — по ту сторону письма. Вместе с тем нас учат, что один краткий час душевного покоя в этом мире лучше всей жизни будущего, грядущего мира; и, напротив, что один час покоя в мире ином лучше, чем коль хаей а-олам а-зе, вся жизнь здесь, внизу, вместе взятая. Есть уравнение, которое необходимо учитывать: оно означает, что, вкладывая себя в этот мир, мы одновременно строим свой олам а-ба; и мы не можем, так сказать, возделывать олам а-ба, отрешившись от этого мира.

Итак, если мы поняли этот принцип и принимаем его — ибо мы считаем, что Святой, благословен Он, не может же приводить в мир творения лишь для того, чтобы стирать их, как стирают письма, — как мы делаем на своих компьютерах с электронной почтой и прочим, потому что все это становится перегрузкой, неуправляемым и малоинтересным, — тогда существует то, что называется решиму. Решиму означает, что всегда есть след, след всегда остается. Ве-холь маасеха ба-сефер никтавим — «и все дела твои записаны в книгу». Все, что ты делаешь, внесено в реестр, — но, разумеется, можно исправить. Это предложенная возможность: совершить тикун. А знаете ли вы, что означает слово тикун?

Это сочетание слов тен кав, «дай линию» […]. Это чудесно, это чудесно. Так кто же среди живущих может нам это дать — какая личность воплощает это в себе мастерски? Это женское начало. Ибо женское начало обладает способностью — воля к созиданию, ецира, коах а-ецира, созидательная сила, заключена в женском начале. И эта коах а-ецира в женском начале делает так, что олам а-зе и олам а-ба воплощены в женском начале. Вот почему Тора, рассказывая о смерти человека и о значении этого перехода из одного мира в другой, делает это через Сару, царевну всего человечества. Да? Простите? Кто задает вопрос? С удовольствием, я слушаю. Если есть вопрос — что-то вас смущает.

«Прошу прощения, не знаю, следили ли за мыслью остальные, но когда вы говорите мне, что кдушат Ашем, познание Б-га, относится к олам а-ба… Я считаю, что все это — Рош а-Шана, […], Йом Кипур, Шабат — это жизнь; познание Б-га, все наше знание иудаизма — это жизнь [здесь], это освящение Имени. Почему вы говорите, что это относится к олам а-ба? Я не понимаю». Да, подождите. Есть три понятия, которые нужно разделять. Олам а-зе — это проздор: нам говорят, что это коридор. Нужно пройти через этот коридор, чтобы попасть во дворец, в траклин, — а это и есть олам а-ба, мир истины.

Если бы я прибегнул к языку Платона и Аристотеля, я бы сказал, что этот мир — мир иллюзий. Олам а-ба — мир реальности, где вещи поистине обретают плоть, — ведь в иллюзиях много такого, что надо устранить: нужно чистить, нужно пропалывать, да. Олам а-ба — тот мир, где мы поистине видим плод всего, что сделали. Но чтобы получить плод всего, что мы сделали, нужно было, разумеется, очистить все дурные ветви, все дурные листья, все возможные отклонения. Вот почему мы говорим — что такое смерть? Ху йецер а-ра, ху сатан, ху малах а-мавет: «Он — злое начало, он — сатан, он — ангел смерти». Что такое ангел смерти? Прежде всего и главным образом — это дурные побуждения человека. Дурное побуждение человека — это способ вкусить аромат смерти.

Сатан, который есть чистая рационализация вещей, […]. Кто-то задал мне в прошлый раз вопрос: разве философия — не наука? И я тогда забыл одну цитату из Канта: нет такой философии, которой можно научиться, нет такой мудрости, которой можно научиться, — научиться можно лишь философствовать. И говорят это не хахамим — это говорит сам философ о собственной философии. То есть, в действительности, то, что мы делаем здесь, — это черновик жизни. И этот черновик жизни мы хотим благополучно довести до гавани, так чтобы он больше не мог вступать в противоречие с олам а-ба, а стал бы поистине входом в олам а-ба.

Именно это мы делаем через наши праздники, наши субботы, через все, что мы слышим. И именно оно — сознание смерти — не дает нам впасть в отчаяние. Мы не живем с мыслью: раз мы умрем, а раз мы умрем, то ничто не стоит того, чтобы столько страдать и сдерживать себя, — так уж лучше взять от жизни все. Есть способ мыслить смерть, сознавать смерть, который состоит попросту в том, чтобы сделать возможным переход в мир иной; ибо эта смерть уже вписана в нашу жизнь. По мере того как мы продвигаемся по жизни, мы все время приближаемся к сроку смерти; но, приближаясь к сроку смерти, мы вовсе не приближаемся к концу — нисколько. Мы приближаемся к а-олам а-ба.

А а-олам а-ба — это не Ган Эден. Когда кто-то уходит из жизни, мы не говорим о кончине, мы не говорим о смерти. Как это сказать на иврите — я не стану пользоваться языком газет, а скажу принятым языком — это нифтар. Сегодня, когда вы говорите о питурин, питурин означает, ну, что вы уволились или что вас уволили из фирмы. Нифтар означает, что он удалился, — он удалился; он не умер, он удалился. И лучший способ удалиться — не какой-нибудь подвиг. В Библии есть устоявшееся выражение: «Я лягу с отцами моими» — ве-шахавти им авотай.

Я присоединюсь к ним. Я завершу труд, который они начали, труд, который я совершал вместе с ними. Таковы эти выражения. Итак, теперь мы сможем продвинуться в тексте и понять его гораздо лучше. Я объяснил вам — все в порядке? Я объяснил вам, почему есть отрезки жизни, неравноценные по содержанию, но вписывающиеся в траекторию гармоничной жизни. Это сказано в тексте: ва-ихью хаей Сара — это может означать «они стали»: они стали годами Сары. Меа шана. Меа шана — разве это вам ни о чем не говорит? Это не продолжительность жизни; это качество жизней.

Потому что в меа шана, в сто лет, человек освобождается от всех физических и биологических преград своего существа, и сияет один только дух. Нер Ашем нишмат адам — «светильник Ашема — душа человека». Нер. Мы заменяем жизнь светом. Вот почему, как только человек ушел из жизни, у его изголовья зажигают свет. Этот свет остается там все время; он не покинет его, он стоит у его головы. Итак: ва-ихью меа шана — что такое эти «сто лет»? Нам говорят: сто лет, двадцать лет, семь лет. Есть отрезок борьбы — и триумфа, успеха, свершений: вызовы, которые бросает себе молодой человек с двадцати лет, когда он становится, когда он принимает на себя ответственность. Ибо до двадцати лет его еще не считают в достаточной мере ответственным за свои поступки.

Он еще не та сущность, которую можно привлечь к суду с повышенной ответственностью; тут еще можно найти смягчающие обстоятельства. После двадцати лет его ответственность задействована гораздо больше. Итак: в сто лет, как и в двадцать, в двадцать или в семь — в тот момент, когда начинается это кокетство жизни, когда мальчик или девочка раскрываются навстречу красоте мира, ибо это тоже элемент, которым не следует пренебрегать, — красота этой вселенной. Так вот, Сара была всем этим вместе. И все это образует прекраснейшее ожерелье. Это не листки, вырванные из календаря, потому что их срок истек, — нет, мы их сохранили, потому что у каждого листка есть свое послание, каждый что-то возвысил. Это не разорванная жизнь; это жизнь цельная. И потому [сказано в стихе]: йодеа Ашем йемей тмимим — «знает Ашем дни непорочных».

Дни людей, которые заботятся о цельности, о полноте, о гармоничном единстве. А после этого нам говорят: ва-тамот Сара бе-Кирьят Арба, «и умерла Сара в Кирьят-Арбе». Если уж говорить о смерти Сары, нам сказано бе-Кирьят Арба — в городе четырех. Так что же это такое, город четырех? Это место встречи духовного и материального, шамаим и эрец, неба и земли. Именно в этом качестве он и есть Кирьят-Арба. […] И именно в этом качестве он Кирьят-Арба — не только потому, что Адам, Авраам, Ицхак и Яаков, четыре праотца, не только потому, что Хава, Сара, Ривка и Лея, четыре праматери, обрели там свое погребение. Нет — […] а потому, что этот город принадлежал иным силам, которые были стихиями смерти. Вы знаете, что есть четыре вида смертной казни. Есть скила, побиение камнями. Побиение камнями — это бунт сил земли против человека. Это способ сказать, что этот человек в своей жизни подвластен, так сказать, уклонившимся силам природы. Есть также сожжение.

Сожжение соответствует испепелению страстей, которые сожгли эту энергию, которые сожгли жизнь человека, которые были энергией отрицательной. Есть эрег, меч, — смерть, которую уготавливают нам войны, насилие человека, эго, когда оно и впрямь разнуздано. И наконец, есть хенек, удушение, удушье. Человек задыхается, задыхается, задыхается из-за мира, к которому он не сумел приспособиться, с которым не нашел общего языка. Но это смерть, когда смерть есть наказание, когда она навязана извне. Когда же она исходит изнутри, все становится волей к обращению — обращению всего, что было, всего, из чего состояла эта вселенная: домем, неживое; цомеах, растущее; хай, живое; медабер, говорящее, — всего того, что в конечном счете придало смысл этой энергии, этой силе, этим войнам, этим битвам, которые они вели, и этому поиску в диалоге. Вот почему их четыре; это город четырех. А город четырех — это и есть качества праотцов, качества праотцов.

Все это вместе — это Хеврон, это Меарат а-Махпела. Меарат а-Махпела — почему? Это пещера удвоения, где все удваивается; и за ее пределами, за пределами этой земли, за пределами этого места погребения высвобождается, высвобождается нечто: послание, жизнь на четырех уровнях — как со стороны праотцов, так и со стороны праматерей, — весь род Израиля, который имеет долю в грядущем мире, который знает, что жизнь ценна лишь тем, что строят ради грядущего мира. И вот почему текст называет его так, — ведь он мог бы сказать нам: Хеврон. Почему Хеврон, почему Кирьят-Арба — Кирьят-Арба или Хеврон? Нет: есть послание, которое нужно передать через Меарат а-Махпела всем тем, чье сознание смерти делает так, что над их местом погребения витает целый дух, — так что эвен, камень, который кладут на могилу, — это не камень […]. Нет, это камень для нового строительства — благодаря этому духу, который от него исходит.

Я вынужден здесь остановиться. Предоставляю вам возможность задать потом вопросы, если они у вас есть. Итак, отталкиваясь от этого первого стиха о Саре, о смерти Сары, мы наметили — я бы сказал, наметили — линию мысли о понимании смерти в иудаизме. «У меня небольшой вопрос. В Меарат а-Махпела похоронены три наших праотца, плюс Йосеф?» Нет — Адам. «Адам?» Да. Адам — первый. «В Меарат а-Махпела?» Да. «А где был Йосеф?» Йосеф — в Шхеме. Кстати, сегодня, когда едут в Шхем, к гробнице Йосефа, приходится ехать с вооруженной охраной, к сожалению. «А-рав, две вещи в том, что касается олам а-ба, я не совсем понял.

Когда вы говорите, что он по ту сторону письма, — ведь все было сотворено буквами, письмом. Я не понимаю, что вы только что сказали, говоря «по ту сторону письма». Что такое «по ту сторону письма»? […] И когда вы говорите, что олам а-ба — это женское начало, — не то чтобы я это отвергал, я просто не понимаю, что вы имеете в виду. Какая связь между олам а-ба и женским началом?» Ну, я ведь на это намекнул, я бы сказал: я говорил, что только женское начало берет на себя грядущее поколение. Друг мой дорогой, сколько бы ты ни хотел, выносить ребенка ты не сможешь…

«Это начало, но не конечная цель». Но это твоя жена произведет ребенка на свет — она, именно она. «Это начало, это не конечная цель». Вот, олам а-ба — это конечная цель […]. Ган Эден — это конечная цель. Я сказал вам, что нужно различать олам а-зе, олам а-ба и Ган Эден. Сначала говорят ше-нифтар ле-вейт оламо, «он удалился в свою вечную обитель», — буквально, в дом своего мира. Вот и все. Это его олам а-ба. А то, чтобы его душа покоилась в Ган Эдене, — это уже другая ступень. «Но какая все-таки связь с женским началом? Я все еще не понимаю, что это». Женское начало — это попросту намек. Оно — родитель грядущего поколения, то есть той частицы тебя самого, которая призвана занять твое место, завершить твой труд и так далее.

Как олам а-ба, который приходит, чтобы довести дело до завершения. «А он вам говорит, что это по ту сторону письма». Я не расслышал твоего вопроса. «Он сказал, что олам а-ба находится по ту сторону письма. Лично я не знаю, что значит «по ту сторону письма», и мне очень хотелось бы понять смысл этого». Христиане действительно начали распространять свое учение лишь с IV века. Они написали другие книги, которые мы не включили в канон, — например, Книги Маккавеев. То есть христиане рассматривали Библию, как и указывает ее название, как книгу — закрытую книгу. И вследствие этого их толкование Библии держится буквы написанного. Так вот, у меня уже был случай сказать вам: что самое святое в написании сефер Торы? Что именно?

Не буква; не таг, этот завиток над буквой. Не таам, то, как ты поешь букву; не ее интонация. Нет — важна белизна, окружающая букву, та белизна, где ничего не написано и где все еще предстоит открыть. «Хорошо, спасибо, рав, большое спасибо». «У меня было бы несколько замечаний. Во-первых, когда вы говорите здесь, что женское начало — это то, что его подхватит, чтобы спроецировать его в перспективу олам а-ба или конечной цели, — потому что он мужчина, — а как же я, женщина? Что подхватит меня? Я не совсем понимаю, как это относится ко мне. Подождите.

Его, как мужчину, соединяет женское начало; а меня — все, ничто не соединяет? Вы считаете, что я нечто полное, законченное, — а это не так, это не так. Я не могу быть чем-то завершенным». [Другая участница:] «Я думаю, что в этом символика женского начала, вот что это такое, символика женского начала». «Нет, подождите — здесь я задаю вопрос господину Бенизри». «Да, пусть ответит господин Бенизри». «Да, да». «…потому что это вы сказали…» «Да, прошу прощения, все-таки докладчик — вы». Вопрос превосходный. Но должен сказать, что у меня уже был случай это объяснить:

а именно, что женское начало — это сущность, которая самодостаточна, чего нельзя сказать о мужском. Мужчина говорит ше-ло асани иша, «Который не сотворил меня женщиной»; женщина говорит ше-асани ки-рцоно, «Который сотворил меня по воле Своей», — я полное выражение воли. «Нет, это я хорошо понимаю, но вот когда…» Итак, она сама — то есть она сама уже обладает этой способностью; она вписана в ее существо. Если Тора начала с рассказа о смерти Сары, — парадоксальным образом, знаете ли вы, как наступает эта смерть Сары? Она наступает, когда ей сообщили, что Авраам взял своего единственного сына и уже принес его во всесожжение. И она сказала себе: «Но как же — какое безумие! Его принесли в жертву. Как он позволил себя взять? Его обманули».

Текст говорит: парха нишмата, парха нишмата. На обиходном иврите это означает, что ее нешама отлетела; на библейском иврите — что ее нешама расцвела: парах — цвести, расцветать. Парха нишмата — то есть, в конечном счете, она сочла, что глава ее жизни — она ее закрыла. Так вот, наши хахамим говорят о сыне, о ребенке […], — то есть тот, кто дает ему эту способность расцвести, словно произвел его на свет. То есть баним, детей, мы рассматриваем не как существ из плоти и крови, а как духовные сущности, которые мы осуществили в своей жизни и которые суть наш олам а-ба.

Вот так. «Можно мне — на самом деле, если довести ваше рассуждение до конца: если мы в женском начале, то, когда вы говорите о ста двадцати семи годах жизни Сары, это значит, что эти сто двадцать семь лет полны, в них нет мертвого времени. Если Тора говорит о ста двадцати семи годах, значит, в них нет мертвого времени. Или же это годы жизни, которые включают в себя и мертвое время? Потому что иначе мы идем в сторону женского начала. И потом у меня был бы еще один вопрос, но о философии, если можно». Итак, ответ на вопрос: я не стану утверждать, что приготовление хлеба — не мертвое время.

Разве чистить овощи — не мертвое время? Или печь сладкое, порой с массой сложностей, потому что хочется что-то сотворить, — разве это порой не мертвое время? И все же это не мертвое время, потому что оно вписывается, встраивается в цель. Именно цель дает жизнь всему мертвому времени. Так и в нашей жизни: есть мертвое время, в которое ты подготавливаешь иные состояния в жизни, и важен результат, цель. Вот краткий ответ на вопрос. «Можно задать еще один вопрос, или уже конец?» Тогда последний — давайте. «У меня еще вопрос о философии».

Да, да — я не философ. «Нет, но вы о ней говорите; вы берете на себя риск о ней говорить». Да, так какой вопрос? «Я не смог прослушать весь урок, но в начале вы сказали, что у животных нет сознания смерти». Да. «И с этим я не вполне согласен. У животных очень сильное сознание смерти, потому что они чувствуют приближение своей смерти и часто уединяются или замирают; они чувствуют, что смерть приближается». Да, хорошо; но сознание смерти — это не то, что человек утратил силы и в конце концов, ну, отказывается от всего. Это не сознание смерти. Сознание смерти — это желание ее преодолеть.

Вот что такое сознание смерти. «Конечно, но это врожденное у каждого животного: пытаешься его зарезать — оно от тебя убегает. Оно… оно убежит». Но оно не хочет умирать. «Да. И все же в Торе ведь тоже написано, что животные круглые сутки видят ангела смерти над людьми. Значит ли это, что они видят гилгуль человека?» Ну, в Торе этого не написано. «А, мне сказали, что это написано в зашифрованном виде, или же в Гемаре написано, что…» А, ну, это уже другое дело. Послушайте — это уже относится к устному учению, а устное учение нужно действительно помещать в его контекст, а не читать его на католический лад. Этого нужно избегать — избегать любой ценой.

Иначе это становится поистине — как бы это сказать? «Это мне раввин сказал, это мне раввин сказал». Да, но в какой-то момент можно порой страдать инфантилизмом. Такое с нами случается. Такое с нами случается. С нами случается порой брать тексты вот так, буквально, и во что бы то ни стало наклеивать их, как этикетки на флаконы. Всегда нужно смотреть на контекст — как с ослицей Билама: она заговорила, потому что увидела ангела смерти. Вот это написано в Торе — ослица Билама. Там это написано. Наступает момент, когда человек опускается ниже животного, — и тогда животное способно его опередить.

«Хорошо, да, да — другое, другой вопрос, философский вопрос. О философии: ваша реакция уже в каком-то смысле ответ, но я все же задам свой вопрос. На самом деле в этом понятии смерти, которое вы рассматриваете в перспективе олам а-зе и олам а-ба — то есть в перспективе олам а-ба, не как конечной точки, а как преодоления, — всегда есть некая двусмысленность, связанная со словом «философия» или с понятием философии. Ведь на самом деле, когда просто слушаешь философа, которому задают вопросы и который говорит, как правило, поражаешься тому, что все, что он говорит, привязано только к этому миру. То есть понимаешь, что он считает этот мир конечной целью всего.

Нет понятия преодоления. Не в этом ли смысле можно считать, что философия представляет собой форму смерти?» В этом разница между хохмой и ират Ашем, страхом Б-жьим. Хохма — это философия, не так ли? Это действительно та мудрость, которую развивает нахаш и которая относится к этому миру. «Хорошо». Но это не хохма [в подлинном смысле]: видение трансцендентного, трансцендентного, и истинная мудрость — это еврейское видение. Именно это отличает философию народов мира от еврейской философии. «Хорошо — значит, философия народов мира скорее относится к понятию, несущему смерть?» В той мере, в какой она ограничивается одним лишь этим миром, она не дает себе средств превзойти саму себя.

Или же, как поступили греческие философы, они пренебрегли миром здесь, внизу, чтобы мыслить лишь о мире ином и помещать всю реальность вещей исключительно в мир иной, а не в этот мир. Они не соединили две сферы. Вот так. «Спасибо, рав. Доброго вечера». Большое спасибо. Большое спасибо. Позвольте мне еще раз напомнить, как указано у меня за спиной, о лекции по Каббале — да, это вводный курс Эдуара Робберехтса, который возглавляет кафедру иудаики в университете Экс-Марсель, — в среду вечером, для тех, кто в Брюсселе. «А вы сказали, что это не будет в Zoom, верно?» Да, в Zoom этого не будет.

Мы все же постараемся это записать, чтобы выложить на YouTube-канал; но, увы, присутствовать смогут не все. «Нет — я живу в Тверии, я не смогу присутствовать». Спасибо всем, и в любом случае — до следующей недели. Всем до свидания.