Вопросы за столом Шабата к главе Хаей Сара
Учебная брошюра для печати: на каждой странице — вопрос, ответ рава, его источник и урок для обсуждения в кругу семьи.
Несколько стихов завершают предыдущую главу Торы, возвещая о рождении в той ветви семьи, что осталась в Месопотамии: о рождении Ривки. Урок отталкивается от этих, казалось бы, второстепенных стихов, чтобы спросить: почему Торе так важно назвать родню Авраама именно тогда, когда она собирается рассказать о смерти Сары? Рав Рафаэль Бенизри прочитывает в них размежевание трёх сыновей Тераха, место Авраама после Адама и Ноаха и то, как святость может прорасти в самом сердце семьи, которая её утратила. Глубинный вопрос урока — вопрос преемственности: как идеал переходит от одного поколения к другому, не превращаясь в копию.
Рав исходит из принципа, что человек не сводится к физической материи, из которой он состоит: идеал, который он несёт в себе, переживает его и не знает смерти. Это позволяет ему отличить Авраама, вышедшего из огненной печи, от его брата Харана, который из неё не вышел, потому что жил извне, копируя окружающих. Духовную жизнь не заимствуют — её творят.
Затем урок возвращается к Адаму и Ноаху, чтобы определить, что нового приносит Авраам, прослеживает род Нахора вплоть до Ривки, останавливается на стихе о солнце, которое восходит прежде, чем зайдёт другое, и развивает мысль о том, что святость накапливается от эпохи к эпохе. Завершается он трауром по Саре, уменьшенной буквой в слове, говорящем о том, что Авраам оплакивал её, и тем, что означает могила в свете воскрешения мёртвых.
Чему учит этот урок
Текст возвещает о рождении Ривки сразу после связывания Ицхака. Аврааму сообщают — словно прежде он этого не знал, — что у Милки родились дети. Ей тоже было даровано чудо рождения в девяносто лет, как и Саре, и она родила вопреки бесплодию, поражающему эту семью. Тора заботится о том, чтобы назвать Тераха отцом Авраама и отцом Нахора. Это не формальная генеалогия: это подготовка к тому, что последует.
То, что открывает Авраам, мир ещё не готов услышать. Вера, которую он несёт, — это вера не в Творца, сведённого к одной лишь роли Творца, а в Б-га, который раскрывается через человека и который вбирает в себя все верования и все божества, — текст называет Его Б-гом богов. Все три брата страдают от появления этой веры. Известно, что последовало затем в борьбе Авраама против идолопоклоннических обычаев его времени. Он прошёл через огненную печь — и всё же не погиб.
Духовную жизнь не копируют — её творят. Если Авраам переживает испытание, то потому, что человек не сводится к физической материи, из которой он состоит: идеал, который он несёт в себе, переживает его и никогда не обречён умереть. Харан же живёт не изнутри, а извне. Рав сразу расширяет мысль: мы очень часто заимствуем у окружающих — и в исполнении заповедей, и в учёбе — и не даём своей душе возможности утвердиться, творить, явить ту сущность, которая принадлежит только ей. Именно эта сущность необходима для развития мироздания, и именно она несёт человека.
Адаму была отведена пассивная роль, и он не выполнил указания. Сад надлежало возделывать и хранить. Адам почувствовал потребность быть полезным, творить, понимать самостоятельно и самостоятельно себя осуществить, — но он не соблюдал указаний и был изгнан из этого мира совершенства. Рав не осуждает само стремление; он отмечает, что оно пришло не вовремя. Пройдёт десять поколений, прежде чем появится иная модель.
Ноах становится участником союза, но заканчивает как человек земли. Его называют праведником, основанием мироздания и основанием человечества; он не довольствуется тем, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть, но становится партнёром в созидании этого мира. Именно в этом качестве он живёт в миниатюрной вселенной — ковчеге, где он устраивает жизнь всех, пока потоп обрушивается на весь мир, и в этом же качестве он затем даёт миру новый облик — через союз, засвидетельствованный радугой. Но трёх своих сыновей он воспитывает настолько независимыми друг от друга, что не может сплавить их в одно целое, и осознаёт это лишь позднее. Рав напоминает, что комментаторы расходятся во мнениях о нём — одни толкуют его в благоприятном свете, другие нет: его охватывает гордыня оттого, что он спасся от потопа, и он становится человеком земли, тем, кто даёт человечеству плуг.
Авраам же раскрывает Творца через человека. Он не ограничивается тем, чтобы жить с Творцом или заключить с Ним союз. Потому-то он и вступает с Ним в серьёзный спор о Сдоме, доходя до вопроса: неужели Судья всей земли не сотворит правосудия? Он стремится спасти людей, которых текст называет злыми и грешными. И всё же они — творения Б-жьи, а значит, нужно найти способ их спасти. Его молитва не была принята, но жизнь учителя вырастает из своих корней.
Терах отправляется в Кнаан и останавливается на полпути. Переселение семьи из Месопотамии в землю Кнаан впервые предпринял именно он, но они остановились в Харане. Рав облекает эту остановку в слова: кажется едва ли мыслимым, чтобы крошечная семья могла светить всему человечеству, и представляется более разумным оставаться привязанными к великой державе, великой цивилизации и распространять через неё, путями воспитания, революцию изнутри. Но те, кто не совершил прыжка в Кнаан, были обречены исчезнуть через ассимиляцию. Именно эти великие движения поглотили идеалы Авраама и свели их на нет.
Другим сыновьям дают подарки; к ядру не прикасаются. Текст говорит, что Авраам дал подарки сыновьям своих наложниц. Они берут то, что могут взять, и это законно, но ядро нужно сохранить в его чистоте. Упустить его — значит отчуждать его через последовательные уступки, то здесь, то там. Это Авраам по-настоящему исполняет повеление уйти, и это повеление требует, чтобы то, что он передаёт, не было разбавлено.
Солнце преемника восходит прежде, чем зайдёт солнце праведника. Наши мудрецы учат, что прежде чем праведник уходит из мира, уже уготован его преемник, и мидраш приводит тому много примеров. Рав предлагает два объяснения. Первое: добрые дела, которые мы совершаем, не теряются в природе и приносят пользу не только тому, ради кого они совершены, — они распространяют свою силу по всему творению. Так святость, порождённая связыванием, произвела на свет где-то, в далёкой семье, исключительное существо, полностью противоположное взглядам всех своих родных.
Число двенадцать повторяется в каждом роде, и к нему добавляется тринадцатый, женский элемент. Считаем ли мы детей Нахора, детей Ишмаэля или детей Яакова, мы всегда находим это число двенадцать, на котором строятся месяцы года и само пространство. И каждый раз есть возможность тринадцатого, который женственен: у Яакова это Дина. Рав сравнивает этого тринадцатого с тринадцатым месяцем, тем, что восстанавливает равновесие между лунным и солнечным годом. Это не излишек — это то, что не даёт счёту сбиться.
Женское начало не даёт мужчине бежать в мистические сферы. Это малхут, царство, последняя оправа в развёртывании творения; оно даёт человеку устойчивость и привязывает его к реальности этого мира. Оно образует связующее звено между этим миром и Грядущим миром. Рав напоминает о цели, которой подчинено всё: мир был сотворён, чтобы осуществить присутствие Б-жественного на земле, дать реальное бытие тому духу, что носился над поверхностью вод. Отныне его будет нести человек, и это соединение не удержится без женского начала.
Мир вырождается лишь внешне. Нельзя сказать, что мир идёт к упадку: упадок — лишь внешний, а не внутренний. Святость не распадается; она накапливается день за днём, месяц за месяцем, год за годом, эпоха за эпохой. По мере того как мы продвигаемся сквозь тысячелетия, она возрастает; рассеиваются и распадаются лишь те, кто от неё отворачивается. Внешне можно говорить об упадке поколений, но внутренне происходит восхождение, и Тора двухтысячелетней давности лишь развивалась всё дальше в наших поколениях.
Именно в сердцевине нечистоты прорастают прозелиты. По мере того как раскрывается святость, появляются скорлупы, стремящиеся её сдержать, и этого не избежать: так было в испытании, через которое прошёл Авраам, чьё сияние подняло против него всё остальное творение. Но мир заходит в тупик, он вынужден пересмотреть свой путь, и именно внутри этой нечистоты начинают прорастать те, кто обращает её в чистоту. Рав описывает их как звёзды, затерянные во вселенной, — но не по-настоящему затерянные, ибо их возвращают. Ривка принадлежит к этому порядку: дом Нахора сбился с пути, Бетуэль стал арамеем, хотя по происхождению был иври, и принял иные верования, — но она осталась чистой.
Ривка могла бы стать матерью двенадцати — и не стала. Сначала нужно было устранить Эсава; ему не следовало появиться одновременно с двенадцатью коленами. Эсав и Ишмаэль объединяют силы, и Рав видит в этом союзе негативную форму того, чем должен был стать народ. Потому Ривка и образует с Ицхаком пару, с которой по-настоящему начинается продолжение: она полностью принимает его и передаёт всё в его руки.
На землю была брошена истина, а не мир. При сотворении человека, говорит мидраш, истина была брошена на землю; наши мудрецы спрашивали, почему не мир, о котором можно было бы сказать, что он прорастёт из земли. Ответ таков: истина утверждается сама собой. С миром можно играть, можно притворяться; с истиной — нельзя. Как только она появляется вновь, люди видят свою ошибку, больше нет возможности лгать или обманывать, и они сами себя исправляют.
Жить без земли — значит жить без корней. Земля служит человеку, но прежде всего она даёт ему понятие независимости. Потому-то первое повеление, которое получает Авраам, — это повеление уйти: иди к себе, иди в землю, которую Я покажу тебе, — что Рав понимает как «Я открою тебя тебе самому». Земля здесь стоит на стороне женского начала, того, что воплощает союз в мире и соединяет этот мир с Грядущим. И это соединение проходит через преобразование материи: человек приносит вещи в сыром виде, а другие руки придают им плотность и жизненность.
Окончательной смерти не существует. В смерти мы оплакиваем пустоту, оставленную для тех, кто окружал ушедшего, кто привык к нему, кто пользовался его опытом. Но сущность каждого существа возвращается к своей изначальной природе: прах к праху, огонь к огню, вода к водам, дыхание к духу. Есть четыре составляющие стихии, так же как есть последовательные ступени души, последняя из которых вбирает в себя всё целое. Значит, полного распада нет, и могила — место, где четыре составляющие разъединяются, — есть также место, где на более высоком уровне выковывается новое сочетание: это и утверждает принцип веры о воскрешении мёртвых. Именно в этом смысле Кирьят-Арба, «город четырёх», — это место, которое владеет искусством связывать их воедино.
Слово, говорящее о том, что Авраам оплакивал Сару, содержит уменьшенную букву. До сих пор мы не видели, чтобы человек оплакивал близкого; это впервые. Рав напоминает, что письмо свитка знает три размера букв и что здесь одна из них написана в миниатюре. Текст, таким образом, говорит: да, её оплакивали — но немного. Расставаться тяжело, но у неё была жизнь — жизнь исполненная, о которой нечего сказать. Рав соотносит эту меру с трауром по тем, кто и сегодня гибнет на фронте: их утрату нужно оплакивать, помня при этом, что их жизнь была полной.
Полная расшифровка урока
…и которыми завершается глава Ваера, а именно рождение Ривки в её семье. «И было после этих событий» — речь идёт об акеде (связывании Ицхака), которую мы объяснили и тему которой отчасти затронули на прошлой неделе. «И сообщили Аврааму»: Аврааму сообщают — словно прежде ему не сообщали. Вот и Милка удостоилась этого чуда — родить ребёнка в девяносто лет, как это было с Сарой, — и она родила детей вопреки бесплодию, поразившему эту семью Авраама. «Терах, отец Авраама и отец Нахора». Терах — отец Авраама, отец Нахора, но также и отец Харана. Это три брата, которые, в сущности, страдают от появления веры в единство Б-га — Ашем Эхад, Единый, — не Б-га, сведённого лишь к Его роли Творца, но Того, кто раскрывается через человека.
И Он, как мы уже объясняли, вбирает в Себя все верования, все божества, как говорит текст: Элоэй а-элоим — Б-г богов, божество божеств. Мир не готов принять эту веру, и мы прекрасно знаем, что последовало в борьбе Авраама против идолопоклоннических обычаев его времени: он пережил Шоа (Катастрофу) в миниатюре — то есть печь крематория. Но он от этого не погиб. Он её пережил, потому что в действительности человек не может быть сведён к физической материи, из которой он состоит. Идеал, который он несёт в себе, переживает его и никогда не обречён умереть. Он не знает смерти.
Иначе обстоит дело с Хараном, его братом, который, по правде говоря, жил этим не изнутри, а извне. А это, к несчастью, то, что мы делаем очень часто: мы заимствуем, мы копируем окружающих — и в исполнении мицвот (заповедей), и в учёбе. Мы не даём своей душе возможности утвердиться, творить, явить свою подлинную сущность, которая необходима для развития мироздания. И вот Харан действительно умер, пройдя через печь Ур-Касдим. Он не выжил. Духовную жизнь не копируют — её творят. Она личная. Это она несёт человека. Итак, Харан исчез. Братьев было трое, как мы сказали. Нахор — тоже брат Авраама, и он в какой-то мере воодушевлён этой духовной мечтой Авраама.
«Терах, отец Авраама и отец Нахора»: Терах — отец обоих. Почему Тора настаивает на том, чтобы это сказать? Потому что встаёт вопрос: как понимать это появление Авраама во вселенной богов? Мы прекрасно знаем, что история прошла через троих людей. Сначала Адам, у которого была пассивная роль: «возделывать его и хранить его» — он должен был хранить Эденский сад, возделывая его. И вот он почувствовал потребность быть полезным, творить, понимать самостоятельно, самостоятельно себя осуществить; но он не соблюдал указаний и был изгнан из этого мира совершенства, в котором ему надлежало […]. Затем приходит Ноах, десятью поколениями позже, о котором сказано, что он цадик йесод олам — «праведник — основание мира».
Он праведник, потому что он йесод олам, основание мира: он основание мироздания, основание человечества. Но он не довольствуется тем, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть. Нет — он станет бен брито шель а-Кадош Барух Ху, партнёром в союзе Святого, благословен Он, партнёром в созидании этого мира. И именно в этом качестве он живёт в миниатюрной вселенной — ковчеге, где он устраивает жизнь всех, в то время как потоп обрушивается на всё мироздание. Но он берёт на себя — вместе со Святым, благословен Он, своим Творцом, — задачу дать этому миру, этому мирозданию новый облик. В природе это будет союз, засвидетельствованный радугой.
И Ноах действительно будет ноах — угоден: угоден Небесам, угоден творениям, в этом мире и в Грядущем, как указывает его имя. У него тоже трое сыновей, но он воспитал этих троих настолько независимыми друг от друга, что не смог сплавить их в одно целое, и это заметили лишь позднее. Вот почему о Ноахе есть те, кто видит в нём поистине необыкновенное существо, цадика: Святой, благословен Он, говорит с ним и говорит ему: «Ибо тебя увидел Я праведным предо Мною в этом поколении», — ты тот, кого Я увидел праведным, кто ходит прямо предо Мной, со Мной, в этом мире. Но в конце жизни он становится человеком земли.
Его охватывает гордыня оттого, что он спасся от потопа. И в итоге он способен, став человеком Б-жьего союза, заново устроить всё мироздание. Как «человек земли», он снимет с земли проклятие, дав человечеству плуг, чтобы пахать её, засевать её и чтобы она давала всходы. И должно пройти ещё десять поколений, прежде чем появится Авраам. Но Авраам — это тот, кто не ограничивается тем, чтобы жить с Творцом, заключить свой союз с Творцом; он тот, кто через человека раскроет Творца. Потому-то Авраам, как мы увидим, вступил со Святым, благословен Он, в серьёзный спор о Сдоме — о справедливости и мишпате (правосудии): «Неужели Судья всей земли не сотворит правосудия?»
Он даже стремится спасти жителей Сдома и Аморы, о которых Тора говорит: «А жители Сдома были злы и грешны», объявляя их великими грешниками. Но, в конце концов, они — творения Б-жьи. Они не вполне ответственны за это. Нужно найти способ их спасти. И мы прекрасно знаем, что, хотя его молитва и его заступничество не были приняты, тем не менее [царь Давид] вырос из этих корней, как он сам свидетельствует. И вот теперь, после акеды, Авраама охватывает раскаяние. Во время акеды Ицхаку было тридцать семь лет. И Авраам говорил себе: я не захотел взять дочерей Анера, Эшколя и Мамре
для своего сына. Мне следовало это сделать. А теперь, если бы это действительно произошло — если бы Ицхак окончил свою жизнь [на жертвеннике], будучи судим по мере правосудия, по мере строгости, — я бы его потерял, и всё было бы потеряно. Почему я не сделал этого раньше? И тогда приходит весть: знай, что если это не было сделано, то потому, что ещё не пришло время; этому не суждено было произойти таким образом. Вот и Нахор причислен к тем, у кого есть дети, и теперь у него есть дочь. И эта дочь — Ривка. Вы знаете, что переселение семьи Авраама из Месопотамии в землю Кнаан было начато Терахом. Он хотел дойти до земли Кнаан, но они остановились в Харане.
Они остановились в Харане. Не хотят создавать некое образование, маленькую еврейскую общность, которая возьмётся за осуществление великих замыслов. Кажется едва ли мыслимым, чтобы крошечная семья могла светить всему человечеству. Лучше, казалось бы, оставаться привязанными к великой державе, к великой цивилизации и через эту цивилизацию начать распространять по разным направлениям — путями воспитания, ради революции изнутри — это понимание духовности Авраама. Но мы прекрасно знаем, чем это кончилось: те, кто не совершил прыжка в Кнаан, в движении лех леха («иди»), были обречены исчезнуть от бича ассимиляции. Именно эти великие движения поглотили идеалы Авраама и свели их на нет.
Так что [другие] сыновья Авраама берут то, что могут, но ядро нужно сохранить в его чистоте. Упустить его — значит отчуждать его уступками, то здесь, то там. Это Авраам исполнил лех леха. Но в семье Нахора, погрузившейся в тум’у, в полную нечистоту, есть маленькая девочка, зерно кдуши (святости), и это зерно — Ривка. Ривка, дочь Бетуэля-арамея. Бетуэль стал арамеем, хотя по происхождению был иври; он утратил это, утратил — и принял иные верования. Но Ривка — зерно, сохранившее свою чистоту.
И об этом наши мудрецы сказали: прежде чем зайдёт солнце одного, Святой, благословен Он, заставляет взойти солнце другого. Прежде чем уходит из мира цадик, Он предусматривает, чтобы эту утрату восполнил другой цадик. Мидраш приводит много примеров, в частности Йеошуа и Моше. И как это происходит? Есть два прекрасных объяснения. Первое: дела, которые мы совершаем, добрые дела, которые мы совершаем, не теряются в природе. Они приносят пользу не только тому, ради кого были совершены. Они распространяют свою способность, свою силу по всему творению, по самому человечеству. И поэтому акеда Ицхака, благодаря святости, которую она породила, привела к тому, что где-то в семье Нахора родилось исключительное существо — Ривка, — полностью противоположное взглядам всей своей семьи. Ибо есть одна вещь, которую нельзя упускать из виду.
Когда мы рассматриваем число детей, родившихся у Нахора, детей, родившихся у Яакова, детей, родившихся у Ишмаэля, мы поразительным образом всегда находим это число двенадцать, на котором строятся месяцы года и которое также структурирует мир пространства через его рёбра, — с возможностью тринадцатого ребёнка, женского. В семье Нахора это [Ривка]; в семье Яакова — Дина. И этот женский элемент есть малхут, царство, потому что это она «ставит человека на ноги», она даёт мужчине устойчивость — женщина. Так учили нас наши мудрецы. Она владеет искусством соединять, быть точкой соединения между олам а-зе (этим миром) и олам а-ба (Грядущим миром).
Она ставит его на ноги. Он не может бежать в мистические сферы; он останется привязан и к реальности этого мира. «Не для пустоты сотворил Он её — для обитания создал её». Мир был сотворён, чтобы осуществить Б-жественное присутствие на земле, дать реальное бытие тому Б-жественному духу, что «носился над поверхностью вод». Он носился над поверхностью воды — теперь он будет носиться над поверхностью человека. Это человек будет его представлять; это он будет, как мы сказали, партнёром в Б-жьем союзе, — но партнёром, обеспечивающим соединение между Грядущим миром и этим миром. Ибо вот что означает хаим, жизнь: хаим — форма двойственного числа. Жизнь не одна — жизнь двойная.
И если нам нужно помыслить о каком-то преображении, то это Махпела — она тоже двойная. Она в этом мире, и в этом мире она — ахузат кевер, владение для погребения. Это она даёт нам право собственности на землю. Да: мёртвый не перемещается, не движется; он здесь, он остаётся здесь. Это он осуществляет этот Хеврон, этот хибур (соединение), эту связь между этим миром и Грядущим. Затем вторая мысль, которую развивает Ор а-Хаим: в развитии мира — сколько бы ни говорили, что мир идёт к вырождению, — вырождение лишь внешнее; оно не внутреннее. Кдуша не распадается. Святые деяния накапливаются день за днём, месяц за месяцем, год за годом, эпоха за эпохой.
И, следовательно, по мере того как мы продвигаемся на протяжении шести тысячелетий, кдуша возрастает. Рассеиваются и распадаются лишь нечестивцы. […] Внешне можно говорить о вырождении, о еридат а-дорот (упадке поколений); но внутренне происходит алия, восхождение, — Тора. И Тора двухтысячелетней давности лишь развивалась и всё полнее осуществлялась в наших поколениях — что может быть лучше? Только по мере того, как это раскрытие святости возрастает в Б-жьем мире, появляются клипот, стремящиеся её сдержать, — скорлупы, стремящиеся её сдержать, — и этого не избежать.
Так было в испытании, через которое прошёл Авраам. Огромная мера святости излилась сиянием на мир, но в то же время она всколыхнула всё остальное творение, которое захотело ей противостоять. Но это относится к миру […], который хотел бы свести весь иудаизм к философии жизни, к течению мысли — не более того, — чем он не является. И вот он говорит, что внутри этой нечистоты есть тупик, в который упирается мир; он вынужден пересмотреть свой путь. И внутри самой этой нечистоты действительно начинают прорастать герим — прозелиты, прозелиты, — те, кто обращает эту нечистоту в чистоту.
Это баалей тшува (вернувшиеся) и […]. Они подобны звёздам, затерянным во вселенной, — но не по-настоящему затерянным, потому что их возвращают. И это Ривка. Ривка могла бы стать матерью двенадцати сыновей Яакова, но не стала, потому что знала: сначала нужно было вывести из мира Эсава. Эсаву не следовало появиться одновременно с двенадцатью коленами. Нет — сначала он должен был уйти. Мы прекрасно знаем, что представляют собой сущности Ишмаэля и Эсава, которые объединят силы: […] в его негативной форме. А Ицхак и Ривка — поистине идеальная пара, та, с которой по-настоящему начинается продолжение, ведь «Ривка любила Яакова» — это она полностью приняла [Яакова] и передала всё в его руки, даже царский плащ Нимрода.
И пока голос — всё ещё голос Яакова, рука Эсава бессильна. Всё это, всё, что я сейчас сказал, — вот на что намекают эти несколько стихов, которыми завершается глава Ваера, ведь нам сказано: «Милка тоже» — значит, была Милка и была Иска. Иска — это Сара, жена Авраама; Милка — жена Нахора. Так что же у неё было, кого она родила? «Уца, первенца его, и Буза, брата его, и Кмуэля, отца Арама» — троих детей. «Уца, первенца его»: говорят, что это Иов — «Был человек в земле Уц». Буз, брат его, Кмуэль — все эти имена свидетельствуют о некоем стремлении к независимости от этого понимания Б-га, которого держался Авраам: что это за дом, что это за лик, что Он такое, где Он?
И она родила Ривку. Итак, здесь двенадцать детей плюс Ривка — тринадцатая. Вы знаете, что есть тринадцатый месяц, который устанавливает равновесие между лунными и солнечными годами. Вот оно. Кроме того, есть важный момент, который отмечает […]: «Восходит солнце и заходит солнце». Мы говорили, что этот стих из Коэлета наши мудрецы отнесли к тому, что Святой, благословен Он, всегда заранее уготавливает того, кто придёт на смену тому, кто завершил свою миссию на земле. Так мир и движется вперёд. Каждому поручена миссия, отличная от миссии другого. Итак, все эти дети, числом двенадцать, — восемь от законной жены и четыре от наложниц, — так же как […], значит, есть ещё имена.
Это силы тум’ы, противостоящие силам кдуши; и мир не доходит до точки невозврата, и он снова берётся за дело, как бы глубоко ни погрузились в совершённую ошибку. Когда Святой, благословен Он, приступил к сотворению человека, Он бросил истину на землю. Наши мудрецы спрашивали, почему Он бросил истину и не бросил шалом, мир, чтобы сказать, что мир прорастёт из земли. Нет: истина — истина утверждается сама собой. С миром можно играть; можно притворяться. Но нет: истина — «истина из земли прорастёт» — она оставит свой след.
Как говорит стих, эта истина — в тот момент, когда она коснётся земли, люди осознают свои ошибки. Больше нет возможности лгать, больше нет возможности обманывать. Они сами возьмут себя в руки и повернут назад. Вот почему Он бросил на землю именно истину. А теперь этот стих [о солнце], как я сказал, применяется — и применяется он скорее к женщине, не к мужчинам, не к Аврааму. Почему только здесь, с Ривкой, которая приходит, чтобы утешить после ухода Сары? Она предусмотрена именно как таковая; это женское начало, потому что женское начало представляет малхут, последнюю ступень в развёртывании. Ибо вы знаете, мы всегда говорим о десяти сфирот, но когда мы правильно их пересчитываем, считая Эйн Соф и Даат, мы и там приходим к двенадцати и тринадцати: когда добавляют Эйн Соф, когда его включают в счёт, тогда и там у нас малхут [тринадцатая] — а малхут есть женское начало. Вот почему «восходит солнце и заходит солнце» применимо лишь к Имаот (праматерям). Праматери не знали друг друга прежде: Сара не знала Ривку, а Ривка не знала Рахель и Лею.
Тогда как Авот (праотцы), вероятно, прожили вместе несколько лет — Авраам и Яаков, немного. И вот здесь мы подходим к […]. Жить без земли — значит жить без корней. […] Разумеется, земля служила человеку, но она даёт ему это понятие независимости. И потому самое первое повеление, пришедшее к Аврааму, касается земли — именно с земли всё начинается. «В землю, которую Я покажу тебе»: Я покажу тебе твоё истинное лицо, Я открою тебя тебе самому. И женское начало […] — это поистине воплощение этого мира вместе с союзом, […] который есть связь с Грядущим миром и с этим миром.
Этот мир и Грядущий мир [соединены], и это […] через преобразование материи. Преобразование материи берёт вещи в их сыром виде и придаёт им плотность, реальность, жизненность. […] Вот почему […] жизнь — здесь глава называется Хаей Сара, «Жизнь Сары», тогда как мы говорим о смерти Сары. Но нет: смерть Сары — это то, что скрепило лех леха, потому что теперь у него есть ахузат кевер, владение для погребения, — у него есть собственность на земле. Пещера Махпела действительно станет точкой отсчёта и договором, правом собственности на Землю Израиля для потомков Авраама.
Итак, эта жизнь, Хаей Сара, эта жизнь принцессы: «сто лет, и двадцать лет, и семь лет — годы жизни Сары». Можно перевести […], потому что она следует совершенному развитию. Нет ни разрыва, ни надлома […]. Есть возрасты, дни, совершенные существа, праведные существа. […] дни успеха, как […] благовоний. Это чудесно. Но каждый […] имеет новую ценность. Она не только материальная, не только духовная; как правило, она и то и другое одновременно. Но обратите внимание: это годы, которые можно сжать.
И, конечно, подумайте об этом так же, как о какой-нибудь работе: над проектом не […]; в него вкладывают много часов, много энергии, пока не доведут его до завершения, — это зависит от проекта. Один проект занимает два года, три года, четыре года, а другой, разумеется, меньше. Но когда этот проект миниатюризируют в его реальности, это семь лет, это двадцать лет, — и всё же это труд ста лет, плод, который извлекли из […]. […] И вот почему это единственный раз с сотворения […], когда Тора рассказала жизнь человека так полно, в подробностях, в подробностях.
[…] «сто лет, и двадцать лет, и семь лет» […]. В сто лет она была кеват эсрим, как двадцатилетняя […]; а в двадцать она была […] как в раннем детстве […]. Что ж, и в том же духе можно прочитать это и в обратном порядке. Да? Итак: «оплакать Сару и плакать по ней» — смерть Сары. Мы прекрасно знаем […]: у смерти нет [окончательной власти]. В действительности то, что мы оплакиваем в смерти, — это пустота, которую она оставляет для тех, кто окружал человека, для тех, кто к нему привык, для тех, кто пользовался всем его опытом.
Но сущность каждого существа действительно возвращается к своей изначальной природе […]: огонь [к огню], прах возвращается в прах, воды — к своим изначальным водам, и дух — [к духу]. Есть четыре стихии, из которых состоит [человек], и есть также четыре ступени в развитии человека, последняя из которых вбирает в себя всё в единое целое. Итак, смерти — её нет; нет окончательной смерти, нет полного распада. И потому, в конечном счёте, существует возможность тхият а-метим (воскрешения мёртвых). И тринадцатый принцип веры — верить в воскрешение мёртвых.
Ибо кевер, могила, […] находится в самом средоточии распада четырёх составляющих жизни; и это место, где выковывается и складывается новое сочетание жизни, на более высоком уровне, — и это независимо от того, что совершают дети и внуки, которые окружают почтением всё [оставленное их родителями] и стремятся это приумножить. Итак, эта Кирьят-Арба, этот «город четырёх», — не случайно Хеврон носит также имя Кирьят-Арба. Не случайно это именно Хеврон: это место, которое владеет искусством связывать их воедино, соединять их. […] много споров, арабы и христиане.
Это первый […]: до сих пор мы не видели […]. Мы узнали его жену, когда она спустилась в Египет с Авраамом: «Скажи, прошу, что ты моя сестра». Мы стали свидетелями того, как Авраам выразил красоту Сары, — красоту, которую время не [стёрло], ибо она осталась собой. А вы прекрасно знаете: то, что красиво, […] через внешнее […]; это внутреннее […], которое вы облекаете […]. Но здесь это целиком внутреннее. Это Сара […]. Итак, «оплакать Сару и плакать по ней»: «оплакать» — значит произнести ей хвалу.
Но […] и плач […] надгробное слово […]. Это дань уважения […]. Речь скорее о значимости того, что она совершила в жизни. И он плакал, — и плачут больше, и […] просит нас плакать, в знак солидарности, по тем, кто гибнет на фронте и кто день за днём жертвует своей жизнью ради мира, ради мира, ради мира, — эти святые, эти святые души; и так оно и есть. Но когда человек уже […], его уже оплакали — в той мере, в какой его жизнь была доброй и драгоценной. Это чудесно […]. Текст не упустил эту маленькую каф в слове ве-ливкота («и плакать по ней»).
Там маленькая каф. Вы знаете, что в Сефер Торе есть три размера [букв]. Есть так называемые большие буквы, как бет в слове Берешит. Есть, например, маленькая хей в бе-ибарам («при сотворении их»), и […]. Есть миниатюрные буквы. И здесь — ве-ливкота; здесь тоже миниатюрная каф. Миниатюрная каф, и текст говорит: он плакал, да, — её оплакали. Её оплакали немного. Тяжело расставаться […]. Но, в конце концов, у неё была жизнь. Мы продолжим эту главу, если хотите, на следующей неделе, в конце недели, и начнём [рассказ о] браке […].
Продолжить изучение
- ← Предыдущий урок: Хаей Сара: смерть Сары (часть 2)
- Следующий урок: Хаей Сара: смерть Сары (часть 1) →
- Другие уроки о главе Хаей Сара: Хаей Сара: источник жизни
- Недельная глава Хаей Сара: краткое содержание, темы и брошюра
- Все уроки серии: Недельная глава
- Кто такой рав Рафаэль Бенизри?