Этим уроком завершается изучение гимна Эшет хаиль («Жена доблестная») из 31-й главы книги Мишлей; рав останавливается на его последнем стихе: «Обманчива прелесть и суетна красота; жена, боящаяся Б-га, — она достойна хвалы». Поэтому весь урок посвящён одному вопросу: почему поэма, перечислив дела и начинания этой женщины, одним словом отметает прелесть и красоту и почему она завершается страхом, а не любовью? Рав Рафаэль Бенизри отвечает на него, различая красоту, оторванную от ценностей, и красоту, которая им сопутствует, а затем выстраивает целостное определение йиры (страха, благоговейного трепета). Урок заканчивается последним стихом — «Дайте ей от плодов рук её» — и двумя вопросами слушателей.
Отправная точка — совет о поведении: не выбирать и не восхвалять женщину за одну лишь её красоту, которую изнашивает время, а за присущие ей самой ценности. Рав тут же возражает сам себе: ведь Танах постоянно связывает красоту с женским началом — Сара, Ривка, Рахель, — а также признаёт её за Йосефом, за царём, за Давидом. Он перебирает традиционные толкования стиха, прежде чем отвести их ради единственного прочтения: ничего не стоят именно прелесть и красота, оторванные от страха Б-жьего.
Затем урок переходит к самой йире, которая определяется сначала через противопоставление идолопоклонству, понимаемому как застывшая идея, а затем по ступеням — страх наказания, страх греха, страх Небес, страх разума, — вплоть до того последнего страха, который есть непрерывный путь и ежедневное раскрытие. Урок подводит к прочтению заключительного стиха, где женщина получает свой труд, а не своих детей, и завершается возражением о буквальном смысле слова «страх», а затем размышлением, связывающим красоту и смерть.
Чему учит этот урок
Выбор жены не должен зависеть ни от одной лишь её красоты, ни от одной лишь её прелести. Если уж хвалить свою жену, то за её внутренние достоинства и за её страх Б-жий. Красота и обаяние принадлежат к тому, что изнашивает время; собственные же ценности человека время подточить не может. Тот же совет относится и к уже женатому мужчине: ему предлагается не задерживаться взглядом на красоте или прелести чужих женщин, а обратить внимание на качества, которые несёт в себе его собственная жена.
И всё же сам библейский текст постоянно связывает женское начало с красотой. Авраам говорит Саре, что понимает: она — красивая женщина; о Ривке сказано, что она была красива; о Рахели — что она была хороша станом и хороша видом. Мужская красота тоже имеет собственную реальность: Йосеф хорош станом и хорош видом, прекрасен и внутренне, и внешне. О царе сказано, что наши глаза увидят его в красе его, и Машиах (Мессия) будет существом исключительной красоты. Пророк выделяет Давида как юношу румяного и приятного; Авигаиль ценят за красоту не меньше, чем за ум; дочери Иова были очень красивы.
Этот стих объясняли по-разному, и рав на этих толкованиях не задерживается. Одни говорили, что Шломо, пресытившись множеством женщин, которых он знал, пришёл к выводу, что ни красота, ни прелесть больше ничего не значат. Другие считали гимн погребальной песнью, надгробным словом об ушедшей женщине, которую сопровождают уже не красота и прелесть, а то, что она совершила в жизни, — и это прочтение подкрепляется стихом, где сказано, что она смеётся над последним днём, то есть не боится смерти. Третьи видели в нём дань уважения мужа, говорящего жене, что она дорога ему своими духовными и нравственными качествами. Рав же возвращается к самому изречению.
Прелесть и красота ничего не стоят, когда они независимы от страха Б-жьего. В этом и заключается всё ограничение, содержащееся в стихе. Взятые отдельно от ценности женского начала, они — лишь суета и внешний блеск; отношения тогда остаются зависимы от обусловленности извне, а не изнутри. Они могут даже стать источником греха и отчуждения: женщина превращается в объект того влечения, которое сама проецирует вовне. Это не означает, что ей не следует утверждать себя в обществе и занимать в нём своё место.
Женщина из поэмы — не «религиозная» женщина, а идолопоклонство наших дней — это застывшие идеи. Всё, что о ней было сказано, — она ищет издалека то, что ей нужно, не отступает ни перед какими трудностями, полна инициативы и мужества, её светильник не гаснет ночью, — рисует отнюдь не ортодоксальную женщину. Поэтому стоит напомнить, как традиция определяет еврея: еврей — тот, кто отвергает идолопоклонство. Когда-то это были места культа, деревья, солнце, луна; с тех пор произошёл перенос. Есть знаменитости, ставшие идолами, и даже раввины, превратившиеся в идолов. Как только человек останавливается на какой-то идее и делает из неё жизненный принцип, от которого больше не отступает, он становится отчасти идолопоклонником. Еврей никогда не хочет считать, что дошёл до своего предела, или быть запертым в какой-либо идеологии, — а мы знаем, сколь пагубны последствия идеологий.
Почему страх, а не любовь? Потому что для любви нужны двое. Мы боимся Б-га, но Он не боится нас; мы можем бояться власти, но власть нас не боится. В страхе мы стоим лицом к лицу с самими собой и обязаны идти размеренным шагом. Нашего согласия не спрашивали, когда нас приводили в мир; и если физические расстройства часто находят лекарство, то расстройство нравственное и духовное посягает на наш путь и лишает равновесия само наше существование. Речь не о том, чтобы жить в страхе, что завтра умрёшь, а о том, чтобы продвигаться вперёд, не спотыкаясь.
Наши мудрецы связали страх и зрение. Видеть перед собой цель, и видеть её в абсолюте, как непрерывный путь, — значит покинуть область идолопоклонства и освободить своё существо от перегородок. Йира, понятая так, означает держаться реальности жизни и не искать бегства ни в духовные сферы, ни в ту или иную этику: осуществлять своё стремление в реальности и стараться выйти за её пределы. При этом доля духовности не должна уменьшаться по сравнению с волей к продвижению.
Именно в этом пути скрыты подлинные прелесть и красота. То, что предпринимает женщина, следует непрерывному восхождению, одному раскрытию за другим; и нет радости, подобной радости рассеять сомнения и приподнять завесу тайн. Внешнюю же красоту и внешнюю прелесть настигает износ. Пыл первых лет не вернётся через тридцать или сорок лет, если его не поддерживала воля каждый день раскрывать что-то за пределами повторения будничных дел. Вот почему стих говорит о йире, а не об ахаве (любви).
Этот страх делает человека светоносным, и отсюда происходит слово, означающее прелесть. Рав связывает хен (прелесть, благодать) со светом, с тем «третьим глазом», что находится над головой, откуда смотришь на вещи иначе, с некоторой высоты, никогда от них не уставая. Человек, который передо мной, дети, которые передо мной, — я открываю их для себя день за днём и с радостью молюсь за них. Этого же просит и Б-г, когда подытоживает всю Тору: немного сдержанности, немного страха, настороженности перед невыразимым и тайной жизни. Есть вещи, которые никогда не будут объяснены, которые являются частью нас; прятать их — значит тащить их за собой, как ядро каторжника, а встречая их лицом к лицу, в конце концов даёшь им их собственный свет.
Прелесть — дар свыше; страх же нужно завоевать. Наши мудрецы отнесли слова «обманчива прелесть» к поколению Моше и Йеошуа, «суетна красота» — к поколению Хизкияу, а страх Б-жий — к поколению рабби Йеуды бар Илаи. Моше удостоился откровения свыше, и прелесть была ему дарована; Аарону тоже. Хизкияу — царь Израиля, рождённый в династии; он ни в чём не знал недостатка. Но страх следует искать у рабби Йеуды бар Илаи, которому нечего было есть и который жил в полной нищете: его ученики делили один плащ на всех, чтобы сидеть вместе и раскрывать тайны Торы, в постоянном усилии, и каждый отвечал за другого.
Любовь приходит свыше и может ускользнуть сквозь пальцы; страх — это постоянный путь. Он состоит в том, чтобы высматривать препятствия, избегать их и продолжать идти во что бы то ни стало, не сдаваясь, — а на заднем плане стоит воля служить и делиться обретённой мудростью. Всё разыгрывается между тремя сферами: головой, сердцем и рукой — рука исполняет то, что чувствует сердце. Интеллектуалы и моралисты не всегда последовательны: они могут обладать необыкновенными знаниями, не чувствуя их изнутри, и оставаться чужими собственной мысли. Это и есть обаяние, внешняя красота мысли, красноречие, которое обольщает.
«Много дочерей поступали доблестно» — это о разрозненных свершениях. Они совершали, но без единства жизни и единства пути. В этом смысле можно сказать, что Эшет хаиль в действительности не существует и что это скорее собирательный женский образ. Подлинная Эшет хаиль — та, что осуществляет себя в своей индивидуальности и цельности, соединив знание и чувство так, что оба живут в постоянной борьбе взаимной настройки между мыслью, пережитым опытом и его продолжением в руке. Её отличает то, что она никогда не бывает завершена: она живёт с сознанием бесконечного.
Это восхождение непременно включает и спуски. Это лестница, которая стоит на земле, а вершина её достигает неба: по ней поднимаются и спускаются, нельзя только подниматься. Обязанности заставляют нас спускаться, и спуск служит тому, чтобы захватить с собой то, чем мы пренебрегли на своём пути. Нельзя позволять детям бежать позади — нужно уметь брать их с собой. Бывает, что человек состоялся в жизни, но не сумел этого передать, и тогда видит, как его дети пятятся назад, потому что он не смог сообщить им это сознание непрерывного видения и непрерывной борьбы.
Страху Б-жьему предшествуют более низкие виды страха. Отвечая на возражение слушателя о буквальном значении слова, рав признаёт, что перескочил через ступени, и восстанавливает их: сначала — страх наказания, боязнь, что что-то свалится тебе на голову; затем — страх греха, ложного шага, неотъемлемый от нашей жизни, — лишь младенец, ещё не знающий цены вещам, бросает всё, что ему дают; затем — страх Небес, страх перед тем, что выше нас, когда сдаёшь экзамен, весь дрожа, и страх может лишить тебя самообладания. Страх Б-жий — нечто иное: в нём есть уверенность, всё делаешь бережно, ничего не ломаешь на своём пути, но опасаешься того, чего ещё недостаёт в собственном развитии.
Единственная женщина, заслужившая это звание, — Рут, а Боаз назван мужем доблестным. Рут — прозелитка, а обращение, когда оно честное и искреннее, — это та жажда, через которую каждый осуществляет себя: это тшува, возвращение к себе в ином строе мысли, на ином нотном стане, — мысль принадлежит разуму, музыка — чувству. И всё же обсуждалось, что у Рут и Боаза был свой интерес, тогда как страх Б-жий требует свободы от всякой корысти. Если я действую ради того, чтобы меня уважали или признавали, притяжение внешнее и не принадлежит внутренней красоте. А ведь именно внутренняя красота должна освещать внешнее, а не наоборот.
Страх Б-жий — это мудрость, имеющая ценность вечности, и поэтому она не знает смерти. Это высший страх, превосходящий страх наказания, греха, Небес и разума, — ведь можно бояться и того, что рассуждаешь неверно, неверно чувствуешь, становишься жертвой собственной наивности или собственной прямоты. Эта ценность вечности связана с самим Именем, которое употреблено в стихе и которое выражает бытие и реальность жизни: каждый из нас несёт в себе его частицу и наполняет её объёмом на протяжении всей жизни, пока не установится связь между этим намёком на бесконечное и самим бесконечным. Тогда тело становится прозрачным — плёнкой, прилегающей к нешаме (душе).
Утренняя молитва ведёт от истины к красоте. Перечисляя атрибуты — истинное, твёрдое, справедливое, устойчивое, верное, любимое, — она завершается словом «прекрасное». Значит, истина неотделима от красоты, а красота — от истины: такая красота — не суета, такая прелесть — не обман, потому что они сопряжены с поиском истинного. Чем больше открываешь эту истину, тем прозрачнее становишься сам и тем дальше способен её нести. Вот почему слово «прекрасное» завершает путь духа постоянной инициативы, который не желает складывать оружие.
Последний стих даёт ей то, что она сделала, а не то, что она родила. «Дайте ей от плодов рук её» — это её дела, а не её дети и не её внуки. Она хотела давать, и то, что она дала, она никогда не теряет: это вложено и несётся дальше её детьми — в той мере, в какой она поделилась этим с ними, — а иначе её окружением. Что же до внешней красоты, то, когда рава спрашивают о её связи со смертью, он отказывается связывать одно с другим: красота — дар Небес, как и ум. Рабби Йоханан, очень красивый человек, плакал о лице, которому вскоре предстояло волочиться в прахе; умирает именно такая красота, тогда как внутренняя красота, та, что сопутствует истине, не знает смерти и принадлежит к атрибутам Б-жественного.
Полная расшифровка урока
Как говорится, выбор жены не должен, по сути, зависеть ни от одной лишь её красоты, ни от её прелести — особенно когда они совершенно внешние. Если тебе предстоит хвалить свою жену, хвали её за её внутренние достоинства и прежде всего за страх Б-жий; а что такое страх Б-жий, нам ещё предстоит определить. И женщине мы тоже скажем: не стремись осуществить себя одной лишь красотой и обаянием. Всё это подвластно износу времени. Есть нечто, что времени не удаётся подсечь, — это ценности, присущие каждому человеку, и опять-таки в страхе Б-жьем, к которому мы вскоре подойдём.
И наконец, каждому уже женатому мужчине даётся совет не задерживаться на красоте чужих женщин, да и на их прелести тоже; лучше ему обратить внимание на качества, которые несёт в себе его собственная жена. Но при этом красота — когда ей сопутствует страх Б-жий, разумеется, — ценится по достоинству, и тому у нас есть доказательство. Авраам говорит Саре: «Вот, я знаю, что ты женщина красивая видом» (Берешит 12:11). И о Ривке тоже сказано, что она была красива. А Рахель «была хороша станом и хороша видом» (Берешит 29:17) — красива обликом и красива своими чертами. Что же до Йосефа — то и мужская красота имеет собственную реальность.
Йосеф — человек хороший станом и хороший видом (Берешит 39:6); в нём красота и внутренняя, и внешняя. Говоря о царе, Писание подчёркивает: «Царя в красе его увидят глаза твои» (Йешаяу 33:17) — наши глаза увидят его; они станут свидетелями прихода Машиаха (Мессии), который будет существом исключительной красоты. Когда избирают Давида, пророк выделяет юношу румяного и приятного на вид, и Б-г говорит ему: вот тот, на ком останавливается Мой выбор. Авигаиль тоже ценят и за её красоту, и за её ум. […]
[…] Словом, дочери Иова были очень красивы. Итак, вы видите, что Танах, говоря о женском начале, связывает с ним и элемент красоты. Как же тогда можно сказать: «Шекер а-хен ве-эвель а-йофи» — «Обманчива прелесть и суетна красота» (Мишлей 31:30)? На этот счёт было предложено несколько попыток объяснения. Одни говорили, что Шломо а-Мелех, учитывая число женщин, которых он знал, в конце концов пресытился и потому сказал: красота больше не в счёт, прелесть тоже; следует больше задуматься о внутренней ценности женского начала. Другие считали «Эшет хаиль» погребальной песнью, надгробным словом об ушедшей женщине, которую сопровождали уже не красота и не прелесть, а то, что она совершила в жизни.
Её дела, как говорит текст. Такое прочтение подкрепляется тем, что в «Эшет хаиль» подчёркнуто: «ва-тисхак ле-йом ахарон» — «и смеётся она последнему дню» (Мишлей 31:25): она смеётся над смертью, она её не боится. Ещё одна попытка — сказать, что это дань уважения мужа, который говорит жене: «Для меня ты значишь гораздо больше тем, чего ты стоишь своими духовными и нравственными качествами». Но мы не станем вдаваться в обоснование всех этих прочтений и толкований. Вернёмся лучше к изречению Шломо, а именно: прелесть обманчива и красота суетна тогда, когда они независимы от страха Б-жьего.
Тогда они действительно ничего не стоят — как по своей пустоте, так и по внешнему блеску вещей, из-за которого отношение к женскому началу остаётся зависимым от внешней, а не внутренней обусловленности. Так что, когда красоту, обаяние и прелесть берут в отрыве от ценности женского начала, в отрыве от страха Небес, от страха Б-жьего, — тогда они и вправду не имеют ценности; они могут даже стать источником греха, источником отчуждения, и женщина действительно может стать носительницей того обольщения или соблазна, которые она проецирует вовне. Тогда она и в самом деле становится женщиной-объектом, предметом вожделения. Мы не хотим этим сказать, что женщине не следует утверждать себя в обществе и занимать в нём своё место.
Удивительно, что этот страх Б-жий появляется лишь в самом конце гимна, посвящённого женскому началу. Ведь до сих пор, когда читаешь «Эшет хаиль» — некоторые его стороны мы уже выявили на прошлой неделе, — если бы я продолжил: она издалека добывает всё, что ей нужно, не отступает ни перед какими трудностями; перед лицом любого испытания она полна инициативы и мужества, и всё это ради благополучия своего дома — с достоинством, с мужеством; её светильник не гаснет даже ночью. Словом, речь здесь идёт вовсе не об ортодоксальной женщине, не о «религиозной» женщине, как говорят сегодня. Вот о какой женщине говорит Шломо а-Мелех. Я затрагиваю это понятие «религиозного», потому что — каково, знаете ли, определение еврея согласно Талмуду? Всякий, кто отвергает идолопоклонство, называется евреем (Мегила 13а).
Как вы это понимаете? Отвергать идолопоклонство — а что такое идолопоклонство? Что ж, когда-то это были места культа, деревья, солнце, луна, всевозможные необычайные явления в мире. Но сегодня дело обстоит уже не так: произошёл перенос этого идолопоклонства. Есть знаменитости, ставшие идолами; есть даже раввины, ставшие идолами. Когда человек останавливается на какой-то идее и делает её основополагающим жизненным принципом, от которого больше не отступает ни на шаг, он становится отчасти идолопоклонником. Идолопоклонство — это застывшие идеи, а еврей никогда не хочет считать, что дошёл до своего предела, завершил свой замысел, что он заперт в какой-либо идеологии, — и мы прекрасно знаем сегодня, сколь пагубны последствия этих идеологий и этих…
«Рав Бенизри, вы опять выключили микрофон, простите». — Вот и это идолопоклонство! — «К сожалению, мы не услышали конца, потому что вы отключили микрофон». — Я его не отключаю, у него избирательное действие — он отключается сам. Я говорил, что заточить своё существо в какую бы то ни было идеологию, пусть даже самую нравственную и духовную, было бы идолопоклонством. Так что же такое йират Ашем? Что такое страх Б-жий? Почему страх? Почему не любовь? Для любви нужны двое. А в страхе иначе: мы боимся Б-га, но Он не боится нас. Мы можем бояться власти, но власть нас не боится. В страхе мы стоим лицом к лицу с самими собой и обязаны идти размеренным шагом, потому что в любом случае —
— вот мы здесь; «против воли твоей ты живёшь» (Авот 4:22): нас привели в мир, не спросив нашего согласия. Но у нас есть рефлекс боли, который мы начали ощущать ещё в юности из-за тех или иных телесных расстройств, — и от них можно найти лекарство. А вот расстройство нравственное, расстройство духовное — именно оно посягнёт на нашу жизнь, на наше поведение, на наш путь и лишит равновесия наше существование: нашу аваю, аваю существа, то бытие, которое ему принадлежит, — но бытие в абсолюте. Мы не станем жить в страхе, что завтра умрём. Нет: мы идём с волей продвигаться вперёд, не спотыкаясь, не падая. Мы боимся отпустить. Не случайно наши мудрецы установили связь между йирой, страхом, и реиёй, зрением: видеть перед собой цель, но видеть её в абсолюте, видеть её как непрерывный путь, — значит, что мы в этот момент покинули область идолопоклонства; наше существо, прежде разгороженное, мы освободили; мы всё время идём вперёд, к открытиям, шаг за шагом, в повседневной жизни. Это и есть йират Ашем. Йират Ашем — значит держаться реальности жизни и не искать бегства ни в духовные сферы, ни в ту или иную нравственную этику; значит осуществлять в реальности то, что составляет мой идеал, моё стремление, и стараться выйти за пределы этого идеала или этой реальности. Так, в сущности, мы и действуем, так мы и идём, — но эти дозы духовности не должны сильно уменьшаться по сравнению с нашей волей продвигаться в жизни, упорствовать. И потому йират Ашем так важна. Вот и вывод из всего, что мы сказали: это женское начало, которое живёт настороже, в ожидании, в постоянной борьбе, которое не хочет сдаваться и всегда действует на нескольких фронтах, чтобы открыть то, что служит цементом любви, — это и есть страх. Итак, этот страх, который оно разворачивает в своём продвижении к невыразимому, к абсолюту, ко всему, что ускользает от рациональности существа и относится скорее к приверженности сердца тому, что я делаю, — ведь наши мудрецы остерегаются всякого стремления любой ценой рационализировать жизнь: так же как не рационализируют любовь, не рационализируют и жизнь. И так же как принимают жизнь безоглядно — разве что остерегаются, чтобы не споткнуться, не упасть, — вот это-то и важнее всего. Теперь мы можем немного понять, что хочет сказать царь в своём тексте: то, что женщина предпринимает в жизни, сопряжено с непрерывным путём видения, раскрытия за раскрытием; и в этом непрерывном пути сокрыты красота и прелесть. Нет радости, подобной радости рассеять всякое сомнение и приподнять завесу всякой тайны, — и это мы сохраняем в себе. Всё, что есть внешняя красота, всё, что есть внешняя прелесть, настигает износ.
Пыл и восторг любви у нас есть в первые годы; мы не будем обретать их снова и снова через тридцать лет, через сорок лет, если не поддерживали их волей каждый день раскрывать что-то — что-то такое, что лежит за пределами моих будней, повторения моих дел и привычных движений. Вот почему здесь текст говорит не об ахаве, любви, — он говорит о йире, страхе. А йира — это то, что делает человека светоносным (в данном случае, разумеется, женщину), потому что это йира хена, прелести. Откуда происходит это слово? Из «бе-илло неро алей роши» — «когда светил светильник Его над моей головой» (Иов 29:3): свечение, «третий глаз», можно сказать, который находится над моей головой, откуда я вижу вещи, откуда смотрю на них иначе, с некоторой высоты, — и они мне никогда не надоедают.
Человек, который передо мной, дети, которые передо мной, — день за днём я открываю их для себя; день за днём я с радостью молюсь о том, чтобы не увидеть, как они оступятся, и о том, чтобы как можно лучше отвечать их нуждам. Вот это, я бы сказал, и есть первичная идея йиры. И потому, когда Б-г пожелал подытожить всю Тору — «Чего требует от тебя Ашем, Б-г твой, как не того, чтобы бояться…» (Дварим 10:12), — Он говорит: Я прошу у тебя немного сдержанности, немного страха; чтобы ты был настороже — но настороже перед невыразимым, перед абсолютом, перед тайной жизни. Ведь есть вещи, которые ты никогда не объяснишь, которые являются частью тебя; ты живёшь с ними, но не придал им должного измерения. И тогда порой они становятся бременем, потому что ты пытаешься их спрятать и тащишь их за собой, как ядро на цепи. Нет — попробуй встретиться с ними лицом к лицу, бережно; мало-помалу ты их откроешь, мало-помалу они срастутся с тобой, и вместе вы дадите им их собственный свет. И когда ты их раскроешь, ты будешь Эшет хаиль. Почему? Потому что у тебя, Эшет хаиль, есть интуиция, которой нет у мужчины.
Почему именно здесь, в «Эшет хаиль»: «жена, боящаяся Б-га, — она достойна хвалы»? Из-за йиры. В этом смысле наши мудрецы сказали: «Разве страх Небес — малая вещь? Да, для Моше это малая вещь» (Брахот 33б). Моше — человек, чьи ноги не стоят на земле; он на небесной горе, он может восходить. Но мы не как Моше — мы не как Моше. И действительно, когда наши мудрецы толковали «Шекер а-хен ве-эвель а-йофи», они сказали: «Обманчива прелесть» — это поколение Моше и Йеошуа; «суетна красота» — это поколение Хизкияу; а «жена, боящаяся Б-га», — это поколение рабби Йеуды бар Илаи (Санедрин 20а). Можно спросить: почему? Не так ли?
Итак, прелесть — прелесть принадлежит эпохе Моше. Да, Моше: он удостоился откровения свыше, и красота была ему дарована. В конце концов, красота, врождённая в человеке, — не наша заслуга; эту основу нам дали. Прелесть — тоже дар Небес. Так что у них была прелесть: у Моше была прелесть, у Аарона была прелесть. Теперь красота: Хизкияу — царь Израиля, но он ведь родился в царской династии; он ни в чём не знал недостатка. А страх Б-жий нужно искать у рабби Йеуды бар Илаи. Рабби Йеуде бар Илаи нечего было есть; он жил в полной нищете.
И ученики рабби Йеуды бар Илаи, чтобы учить Тору, делили один талит, чтобы укрываться им, сидя, — они сидели, укрывшись им вместе, чтобы раскрывать тайны Торы в бедности, постоянным усилием, бросая вызов всем трудностям и разделяя ответственность: поручительство каждого за другого, ответственность каждого за другого. Вот это и есть йират Ашем. Итак, йират Ашем — не то же, что ахават Ашем, любовь к Б-гу. Ахава приходит свыше — знаешь, мы откроем её позже, мы придём к ней позже, — потому что она может ускользнуть сквозь пальцы. А йира — это то, что держит нас в постоянном пути: мы высматриваем каждое препятствие, стараемся его избежать и продолжаем идти во что бы то ни стало, не сдаваясь, не останавливаясь, — и более того, просто имея на заднем плане вот что: волю служить. Эта разделённая мудрость, это знание, которым хочешь поделиться с другими, — это и есть йират Ашем. Ведь, как мы знаем, всё разыгрывается между тремя сферами: головой, сердцем и рукой. Рука исполнит то, что чувствует сердце; голова […]. Быть может — я говорю «быть может», потому что не все интеллектуалы, не все моралисты, не все философы последовательны сами с собой: они могут обладать необыкновенным знанием, но в действительности не чувствуют изнутри того, что говорят, не проживают этого изнутри; они остаются чужими собственному образу мысли. Это лишь обаяние, красота — внешняя красота мысли, обаяние, которое обольщает дикцией, красноречием. Нет, нет и нет: это должно быть выражением сердца, и это — видение, иное видение, — то, что называют видением сердца, которое отзывается на всё и боится сбиться с пути. Это и есть поистине йират Ашем. В таком случае мы можем считать этот стих, «Шекер а-хен», выводом из всех качеств, перечисленных выше на протяжении «Эшет хаиль», а именно: «Раббот банот асу хаиль» — «Много дочерей поступали доблестно» (Мишлей 31:29), многие дочери достигли успехов.
Они это делали, но делали разрозненно, по частям. Это не единство жизни, не единство пути. Тогда можно было бы сказать, что Эшет хаиль в действительности не существует, а что Эшет хаиль воплощает некая женская общность. Но Эшет хаиль, подлинная Эшет хаиль, когда она осуществляет себя в своей индивидуальности, в своей цельности, — это та, что, по сути, соединила и мудрость, и своё знание, и свою чувственную жизнь так, что оба начала живут в постоянной борьбе взаимной настройки между мыслью и пережитым опытом — и его воплощением в яд, его продолжением в руке. Вот что делает женщину Эшет хаиль: она никогда не бывает завершена. Она живёт с сознанием незавершённого — нет, я бы сказал не «незавершённого»: с сознанием бесконечного. А сознание бесконечного — это тоже своего рода бесконечное подвергание себя сомнению?
Подвергать себя сомнению — это, собственно, не сомнение в себе; это воля подниматься по ступеням той лестницы, что стоит на земле, а вершина её достигает неба, по которой восходят и нисходят, — нельзя только подниматься. Да, это подъём, головокружительное восхождение, и как бы нам ни хотелось упорно только подниматься, в жизни есть обязанности, которые заставляют нас совершать спуски. И этот спуск — так вполне можно сформулировать эту мысль — нужен для того, чтобы взять с собой нечто, чем мы пренебрегли на своём непрерывном пути. И нужно следить, чтобы не оставлять детей бежать позади. Да, нужно уметь брать их с собой, и это очень важно. Это очень важно, потому что порой мы состоялись в жизни, но спрашиваем себя, почему нам не удалось передать это своим детям, и видим, как они понемногу пятятся назад; они не взяли с нас пример — быть может, мы не вдохновили их своим примером, мы сами не сумели им это передать […]. Дать этому ребёнку сознание непрерывного видения и непрерывной борьбы — которое ни на миг не позволит ему долго валяться в постели и отсыпаться.
«Рав Бенизри, я хотел бы ещё немного вернуться к самому выражению „страх Б-жий“. Я вполне понимаю ваше рассуждение, но мне трудно связать его с буквальным смыслом, ведь в словах „страх Б-жий“ есть понятие боязни Б-га. То, что вы говорите, настолько оторвано от первичного смысла — или, во всяком случае, от того, который виден, — что трудно приложить к нему это объяснение». — Да, это моя вина. — «Нет, нет». — Нет, правда, ведь я перескочил через ступени, а в принципе не должен был. Ибо прежде чем прийти к йират Ашем, есть йират а-онеш, страх наказания: мы боимся наказания, боимся, что что-то свалится нам на голову.
Всегда, не так ли? Нельзя бить посуду. Затем есть йират а-хет, страх греха — ложного шага, оплошности. Это неотъемлемо от нашей жизни; лишь ребёнок не сознаёт этого и всё швыряет, пока он младенец. Вы же не дадите ему держать хрустальный бокал, чтобы из него пить, — он его в вас бросит; он ещё не знает цены вещам, но он её осознает. Затем приходит йират шамаим, страх Небес. Страх Небес — это страх перед тем, что выше нас или превосходит нас, — порой когда сдаёшь экзамен весь дрожа, не уверенный в себе.
Что нас ждёт? И да, так бывает: можно тут же потерять уверенность, страх может лишить нас всех способностей, и мы отвечаем невпопад. Это йират шамаим. Йират Ашем — нечто иное. У меня много уверенности; я всё это преодолел. Я делаю всё бережно; ничего не ломаю на своём пути; уважаю каждого; хорошо готовлюсь ко всему, что меня ждёт, даже к своему уроку. Но я опасаюсь того, чего недостаёт в моём развитии, того, что осталось закрытым в моём взгляде на вещи и на что я не обратил внимания. Я не могу претендовать на то, чтобы всё объяснить, не могу претендовать на то, чтобы всё понять, — тем более что есть вещи, которые, если они не представляют для меня непосредственного интереса, я откладываю в сторону.
Скажу вам вот что: Боаз был провозглашён иш хаиль, мужем доблестным, а Рут была признана эшет хаиль, женой доблестной. Итак, единственная эшет хаиль, заслужившая это звание, — Рут, и, кстати, потому, что она прозелитка. Прозелитка, когда она честна и искренна, обладает этой жаждой — ведь именно через обращение идей все мы осуществляем себя. Каждый раз это тшува, возвращение к себе, но в ином строе мысли, в ином ладу, на ином нотном стане. Мысль принадлежит разуму; музыка принадлежит чувству — тому, как поют, сердцу, тому подходу, который у тебя есть к этому чувству. Так вот, о Рут и Боазе говорили […], что был интерес, удовлетворение, присущее их обязательству, и что это не было вполне бескорыстным, поскольку делалось не для того, чтобы безвозмездно делиться тем, чем обладаешь, что у тебя есть. Чтобы это была йират Ашем, она должна быть очищена от всякой корысти; ведь если в конечном счёте я делаю это потому, что хочу, чтобы меня уважали, хочу, чтобы меня признавали, то здесь уже есть притяжение совершенно внешнее, не принадлежащее внутренней красоте.
В принципе, именно внутренняя красота должна освещать внешний облик; не внешний облик должен освещать внутреннее. А чтобы было так, это должно быть поистине бескорыстным, движимым этой мудростью страха Б-жьего. Страх Б-жий — это мудрость, «омедет ла-ад», «пребывающая вовек» (Теилим 19:10); у неё характер вечности, ценность вечности. А если у неё ценность вечности, она не знает смерти. Это высшая, высшая йира — когда уже преодолены йират а-онеш, йират а-хет, йират шамаим, йират а-сехель, страх разума. Да, мы действительно боимся споткнуться, неверно рассудить — или даже неверно почувствовать вещи. Мы можем ошибаться; порой мы становимся жертвами собственной наивности — или, скажем прямо, собственной прямоты.
— Но почему «Ашем»? Каков смысл слова «Ашем» здесь? — Что ж, видно, что вы не были на прошлом уроке. Хорошо. Потому что «Ашем» — это Авая, Имя бытия: «Ашем» — это жизнь, реальность бытия. В каждом из нас есть намёк на «Ашем», и мы стараемся наполнить его объёмом на протяжении всей жизни. А когда мы наполняем его объёмом, устанавливается связь между этим намёком на бесконечное, который я несу в себе, и бесконечным во всём его измерении. Вот тогда Авая существа становится Йихье — «будет». Будущему предстоит стать дважды йуд-хей, потому что в йуд-хей-вав-хей есть часть раскрытая и часть сокрытая, которую я и стараюсь открыть. Ведь это кли — орудие, нижняя ступень, сосуд, тело, — вмещающее нешаму, дух со строчной буквы, ибо Дух с прописной — это Дух Всевышнего. И так, мало-помалу, то, что оно есть, станет прозрачным, превратится в плёнку, в оболочку, прилегающую к нешаме, прилегающую к нешаме. Итак, это Йихье составляет дважды йуд-хей, йуд-хей. Что же до Четырёхбуквенного Имени, вы знаете, что Имя можно записать в развёрнутом виде — то есть йуд равно двадцати, хей — пятнадцати, — и приходишь к счёту семьдесят два […].
[…] Вы знаете, что в утренней молитве, перечисляя атрибуты, мы начинаем с эмет и приходим к яфе: «Эмет ве-яцив ве-нахон ве-каям ве-яшар ве-неэман ве-ахув…» — «истинно и твёрдо, прочно и незыблемо, прямо и верно, любимо…» Итак, мы перечисляем все атрибуты Б-жественного вплоть до яфе, «прекрасно», — яфе и есть завершение. Так вот: истина неотделима от красоты, а красота неотделима от истины. Это та красота, которая не эвель, не суета; это тот хен, та прелесть, которая не шекер, не обман, потому что она целиком сопряжена с этим поиском истинного. И мы не бежим от неё — очень часто, конечно, истина ранит, потому что мы не в силах её вынести, — но мы стремимся понемногу её открыть; и чем больше мы её открываем, тем более мы становимся в каком-то смысле прозрачными и можем нести её дальше, потому что вышли за эти пределы. Вот почему яфе завершает путь этого героя, этого йозема — как мне перевести йозем? — этого духа, склонного к инициативе, к постоянной инициативе, который не хочет уставать, не утомляется, не желает складывать оружие и хочет продолжать. Но тот, кто хочет продолжать, приводя в действие разум, дух жизни, в конце концов доходит, по сути, до пределов изнеможения. А сердце — сердце просит лишь всё больше ценить жизнь и наслаждаться этой жизнью всё время; но порой не через себя, а через других — через других, то есть через детей, через внуков.
Вот почему он заканчивает свой текст словами: «Дайте ей от плодов рук её, и пусть восхвалят её у ворот дела её» (Мишлей 31:31). Это её труд — не её дети, не её внуки; не это здесь сказано. Нет. Она совершала дела. Она хотела давать. И то, что она дала, она никогда не теряет. Это вложено, и, разумеется, в той мере, в какой она поделилась этим со своими детьми, её дети будут это нести; а иначе это будет нести и её окружение. «У ворот» — для каждого есть ворота выхода. Вот так — ещё вопрос? — «У меня была ещё одна мысль: вы говорили о яфе. Это скорее размышление».
«Это понятие красоты вообще — поскольку оно связано с совершенством, его часто ассоциируют с идеей смерти. Не об этом ли вы говорите, когда говорите о внешней красоте или о…» — Нет, как раз наоборот: я не связываю её со смертью. Красота в любом случае — красота была дана; она пришла вместе с чувством красоты. Чувство красоты — не то же, что чувство этики: этику вы, в некотором смысле, будете стараться выковать себе сами. А красота — та красота, что вам дана, — это красота внешняя; она приходит с Небес, это дар Небес. Как ум — дар Небес, так и красота — дар Небес. Так вот, об этой красоте, которая есть дар Небес, — вы знаете, что сказал рабби Йоханан своим ученикам, которые пришли к нему и спросили его: «Но почему ты плачешь?»
Они застали его в слезах. «Видите ли, я плачу об этом прекрасном лице, которое со дня на день будет волочиться в прахе». Это чувство внешней красоты — он был очень красивым человеком. Так вот, есть эта внешняя красота: «Мне жаль её; это о ней я плачу. Как бы мне хотелось взять её с собой». Итак, действительно, эта красота умирает […]. Но эта внутренняя красота, та красота, которая и в самом деле сопутствует истине, — сама йира — не знает смерти. Она принадлежит к атрибутам красоты Б-жественного. — Спасибо. — Нельзя сказать, что Он красив: мы не знаем Его лица. Вот так — ещё вопрос?
«Большое спасибо, рав Бенизри. Я присоединился к уроку на середине, не смог подключиться в семь часов. Это всегда такое удовольствие». — Всё ещё в машине? — «Да, я всё-таки очень хотел послушать ваш урок». — Очень хорошо, очень хорошо. Что ж — мы говорили об этом непрерывном пути; хорошо продолжать его даже в машине. Вы сможете доехать? — «Да, конечно». — «Спасибо, рав Бенизри, большое спасибо; до следующей недели». — Спасибо. — «Спасибо. Большое спасибо, рав Бенизри. Огромное спасибо».
Продолжить изучение
- ← Предыдущий урок: Мишлей: Эшет хаиль, часть 3
- Все уроки серии: Мишлей — Книга Притч
- Кто такой рав Рафаэль Бенизри?