Пиркей Авот, часть первая: введение в трактат

Добрый вечер всем. Сегодня мы начинаем цикл — цикл уроков по Пиркей Авот. Но прежде чем перейти к первой мишне, которая уже была изложена, а затем ко второй и третьей, я хотел бы сделать небольшое вступление. Оно того стоит, потому что в Торе, вообще говоря, мусара (нравственного наставления) нет. Мы находим его лишь в книге Дварим — книге Моше, духовном завещании Моше, которое Святой, благословен Он, утвердил как чистую Тору наравне с остальными книгами. Но само понятие мусара несколько чуждо мысли Торы. Морализировать трудно. Тора — не катехизис, который преподают. У каждого переживание нравственности своё, личное. Рамбам задаётся вопросом, можно ли преподавать мораль в школах. Такое, может быть, ещё существует сегодня в Бельгии — но в светских школах, в светском образовании. Во всяком случае, этого предмета больше нет, по разным причинам, ведь и в самом деле не все могут принять одну и ту же мораль. И всё же в трактате Бава Кама мы находим изречение наших мудрецов: «Хай ман де-баэй лемеhеви хасида — тот, кто хочет быть благочестивым», тот, кто хочет быть хасидом, «лекайем милей де-незикин — пусть исполняет законы об ущербе»: ему достаточно просто соблюдать законы, касающиеся ущерба. Второй, Рава, говорит: нет, «милей де-Авот — слова Отцов»: нужно исполнять принципы отцов. Ведь мусар — это наука, переданная от древних отцов, и нам следовало бы стараться её сохранить.

Нужно применять все законы, относящиеся к […] бытия. Итак, есть три мнения. Первое — […] — это нравственность. — Простите, господин Бенизри, тут проблема: у кого-то включён микрофон, и это довольно мешает. Всем нужно выключить звук. Нажмите внизу слева и поставьте режим «без звука» — и, пожалуйста, не включайте микрофон снова. — Есть три мнения. Первое помещает нравственность в отношения человека с ближним. Это милей де-незикин. В действительности в обществе мы сталкиваемся с другим, и всё зависит от того, что один делает другому, ведь Другой — это также и Святой, благословен Он. Именно об этом сказано: «ло тиштахаве ле-эль ахер» — не поклоняйся иному божеству: у тебя уже есть Другой, так храни же верность Ему. И поскольку каждый несёт в себе Б-жественное дыхание, как я говорил в прошлый раз, то и другой, с которым я общаюсь, тоже носит в себе образ Б-га, и в этом отношении нет разницы между евреем и неевреем.

Не будем забывать определение Торы, данное рабби Акивой: «Ве-аhавта ле-реэха камоха» — возлюби ближнего своего, как самого себя, — а это очень трудно. «Зе клаль гадоль ба-Тора» — это великий принцип Торы: сама её основа. Но осторожно: когда Гилель повторяет его от своего имени… Любовь, которую питают к ближнему, — и, кстати, здесь нет ничего иного, — в Торе есть три любви. Первая: возлюби Всевышнего, Б-га твоего. Вторая: возлюбите пришельца. Третья: [возлюби ближнего]. Так вот, о любви к Б-гу и о любви к пришельцу сказано эт, а эт означает «с»: это любовь возможная. Тогда как о ближнем сказано не эт, а ле-, потому что здесь трудно быть «с».

Он не… он совершенно отличен от меня, он — проекция бытия, и поэтому я должен обращаться к нему словно сквозь экран. Не так обстоит дело со словами «ве-аhавта эт Ашем Элокеха» — возлюби Всевышнего, Б-га твоего: это Б-г живёт в тебе. И ты любишь [пришельца], ибо «пришельцами были вы в земле египетской» — ты знал его в земле египетской, потому что сам был пришельцем. Пришелец живёт в тебе. Ближний в тебе не живёт. Знайте это: он иной. И интересно, как излагает это Рамбам во введении к Шмона праким, где он упоминает и Пиркей Авот, — ведь Рамбам написал, предпослал книге Пиркей Авот ряд размышлений, советов и раздумий о поведении человека, о том, как исцелить его неудовлетворённость и его недуги.

И он это обосновывает. Он говорит: то, что я собираюсь изложить, основано прежде всего на мидрашах наших мудрецов, на их изречениях, — это его первый источник. Но у него есть и второй источник. Второй источник, говорит он, — это философы, мыслители, даже иных религий. Мы прекрасно знаем, что он развивал идеи или передавал идеи, сходные с идеями Аристотеля. Порой он цитировал даже арабских философов. И поэтому он не хотел, чтобы Пиркей Авот были, так сказать, достоянием одного лишь еврейского народа, — хотя этот народ и вбирает в себя образцы всех прочих культур, — но полагал, что каждый может нести в себе начало нравственности. А если мы говорим, что каждый может нести в себе начало нравственности, то может ли мораль быть светской? Это возможно, если смотреть на неё так. Вот только, как вы прекрасно знаете, у Достоевского: если Б-га нет, всё позволено, морали нет.

Потому что тогда мораль была бы целиком личной. И действительно, у каждого могла бы быть своя мораль. Но с другой стороны, Маймонид говорит о хасиде, о том, чтобы быть хасидом. Вы знаете, в чём разница между цадиком и хасидом. Цадиком был Ноах. Ноах — цадик. Праведник ходит с Б-гом, держит Его за руку. Шаг за шагом: ему не положено ни отставать, ни забегать вперёд Б-га, — таков цадик. И мы знаем, что из этого вышло: Ноах не был избран отцом еврейской традиции. Ведь у нас первое благословение, которое и завершает нашу хвалу Всевышнему, — это Маген Авраам: Ты — Щит Авраама; тобою завершают благословение. Почему? Потому что Авраам был человеком хеседа (милосердия), тем, кто делился добротой и щедростью сердца со всеми.

Цадик — человек разума. Хасид идёт впереди Б-га, он — глашатай Б-га. Он может порой оступиться, но он — вестник явленного слова. И именно поэтому хасидут — словно последняя ступень перед святым духом. Прежде чем достичь святого дыхания, руах а-кодеш, проходят сначала через хасидут. Тот, у кого нет этого качества — делиться с другим, — не может притязать на постижение тайны Абсолюта. А ведь мы понимаем не всё. Многое в жизни ускользает от нас. Всю жизнь мы идём в поисках неведомого. И всякий раз, когда нам удаётся устранить сомнение, мы успокаиваемся, обретаем мир с самими собой и радуемся такому положению вещей.

Итак, Маймонид говорит, что с педагогической точки зрения он даже не хочет указывать источники своих размышлений и раздумий — берёт ли он их из Мидраша или у других философов, — просто для того, чтобы их не судили и чтобы не исключали, не отбрасывали ту или иную мысль. Ведь есть элементы откровения, которыми обладает каждый человек. Кем бы он ни был, нужно в некотором смысле посмотреть, каков его жизненный опыт, как можно чему-то у него научиться и включить это в то, что мы изучили. Так поступали мы, так поступал еврейский народ на протяжении всей своей истории.

И именно благодаря свету, полученному от других народов, мы смогли постепенно развить течения нашей Торы, нашей мысли. И мы продолжаем это делать. Не будем забывать, что мы разделяем общее, что мы — одна семья, что мы связаны с Эсавом и Ишмаэлем и что мы не можем отвечать на ненависть ненавистью, на отторжение отторжением. Таков принцип Отцов, и именно так Рамбам обосновывает место трактата Авот — трактата принципов, главы отцов — в конце Незикин, то есть раздела об ущербе. Но что касается Незикин, мы начали с того, что тот, кто хочет быть хасидом, должен прежде всего следить за тем, чтобы не вредить другим.

Как сказал Гилель: «Де-алах сани ле-хаврах ла таавид — что ненавистно тебе, не делай ближнему». Именно так он передал слова «возлюби ближнего своего, как самого себя». Но можно ли отделить нравственность от источника откровения, то есть от Торы? Может ли мораль быть, в кавычках, нерелигиозной? Не должна ли она оставаться связанной пуповиной с Торой, с откровением? Во введении к Шмона праким Рамбам, говоря о трактате Авот, утверждает, что у нравственности есть универсальная сторона и что она присуща каждому человеку. Затем Рамбам во введении к Мишне обосновывает, почему Масехет Авот поставлен предпоследним трактатом великого раздела Незикин, раздела об ущербе. Ведь вы знаете, что в Мишне, в Устном Законе, шесть великих разделов, которые обозначают мнемоникой Зман Накат: Зраим — о земледелии и благословениях; Моэд — о праздниках и субботах; Незикин — об ущербе; Нашим — глава о женском; и затем Кодашим и Таарот.

Кодашим — это раздел о жертвоприношениях и о Мишкане, а Таарот — законы чистоты и нечистоты. Итак, в конце Незикин стоит трактат Авот. Почему? Да просто потому, говорит Рамбам — а я передаю это по-своему, — что мы сталкиваемся с другим. Мы сталкиваемся с другим, мы с ним соперничаем, мы в гонке. Я не скажу, что другой определён как враг, — скорее как конкурент, и из-за него я прохожу через различные кризисы на многих уровнях. Но через эти кризисы я должен суметь обрести равновесие, найти ориентиры. Итак, после трёх трактатов, говорящих об ущербе, который можно причинить ближнему, и о положениях падения, упадка, в которых можно оказаться, идёт Санедрин. Санедрин — это законодательный орган из семидесяти одного человека, избранных, знатоков Торы, которые через суды разбирают все проблемы частного лица и общества в целом. И конечно, за трактатом Санедрин следует закон, проверяющий достоверность свидетелей, и даже знание трактата Авода зара. Этот трактат находится в Незикин. Вы спросите меня: трактат об идолопоклонстве в разделе Незикин — что он там делает? Но на самом деле — знаете ли вы, что можно считать идолопоклонством? Что такое идолопоклонство? Это всё, что чуждо моим истокам, всё, что отравляет моё существование. А всё, что отравляет моё существование, — что ж, я должен это знать, должен быть с этим знаком, чтобы от этого держаться подальше. Иногда хочется закрыть все книги, и рабби Меира упрекали в том, что он носил, спрятав за пазухой, словно бумажник, немало книг по общей культуре и общей философии. Однако судья должен быть осведомлён об авода зара, об обычаях и культах других народов, других культур, чтобы знать, как от них уберечься, как их остерегаться. И наконец, после этого идёт трактат Авот. Трактат Авот — это верность принципам отцов, то есть действительно противоположная сторона авода зара. И конечно, мы не… мы не ангелы. Как говорит […], мы бываем ангелами лишь мгновениями. Это очень редко, это прерывисто, но нам удаётся порой пережить это ангельское состояние. Но у нас есть свои грехи, свои промахи, такое с нами случается. И нужно подняться — таков человек: он учится на ошибках. Не будем забывать, что грех Адама был заложен в историю человечества. Историю мы начинаем лишь с греха Адама; без греха Адама не было бы истории.

Так уж это устроено, и именно поэтому раздел Незикин завершается трактатом Орайот, который говорит об ошибках, которые может совершить судья, которые может совершить коэн, и о том, как от них вернуться. Итак, здесь у Рамбама позиция совсем иная, чем та, что он изложил в Шмона праким: он говорит, что Масехет Авот предназначен тому, кто уже усвоил учение Торы. Это знаток, но ему может недоставать нравственности, и Тора призывает его к порядку. Она говорит ему: будь осторожен, ты, судящий других, — знай: если какой-нибудь обычный человек совершает ошибку, он вредит лишь себе. Но ты, если достиг высокого уровня учёности и совершаешь ошибку, знай, что вредишь и другим, потому что все тебя слушают, все на тебя смотрят и все тебя судят. Итак, Масехет Авот приходит, чтобы увенчать судью, шофета, и поэтому Масехет Авот предназначен скорее избранным, чем простым смертным. На самом деле многие комментаторы пытались найти некий modus vivendi между первой и второй позициями Рамбама. Но в действительности Рамбам разрывается между ними. Есть действительно мораль, которой трудно учить, которую трудно передать; у каждого может быть своя мораль, каждый может её преподавать; у неё может быть светская сторона — но она должна вести к руах а-кодеш.

Она должна вести к признанию чего-то трансцендентного. Тогда как во введении к Мишне он говорит: осторожно, её нельзя отрывать от Торы в целом; она — продолжение всей Торы. И поэтому говорят: «дерех эрец кадма ла-Тора» — достойное поведение предшествовало Торе. Если мы хотим, чтобы родителей с детьми и детей с родителями скрепляла прочная связь, нужно, чтобы установилась эта преемственность — верность этой преемственности через живой опыт, живой опыт Торы, который, конечно, дан не каждому, потому что никто не может утверждать, что исполняет Тору целиком. Ведь есть законы, относящиеся к земле, но не каждый владеет землёй.

Есть законы, относящиеся к коэнам, но не каждый — коэн. Следовательно, в Торе в целом есть, если хотите, структура, общая для всей общины, но Тору во всей её полноте исполняет лишь община как целое. И поэтому, как говорил вам рав, Торат Исраэль, Эрец Исраэль, Ам Исраэль — Тора Израиля, народ Израиля и Земля Израиля, земля, на которой исполняются заповеди Торы. Нет Торы, подобной Торе Эрец Исраэль, той Торе, которой живут в Эрец Исраэль, ведь даже сроки, даже времена, моадим (праздники), определяются временами года Эрец Исраэль, а не Австралии. Поэтому эти Пиркей Авот, этот трактат отцов, следует рассматривать как находящийся в цепи поколений — от Моше до наших дней, и это ещё не конец.

Именно поэтому Устный Закон предшествовал Письменному. Письменный Закон застыл — […] дошли даже до того, что пересчитали число его букв, — а Устный Закон всегда в пути. Мы всё время развиваем всё новые грани Торы. Итак, здесь Рамбам говорит, что Пиркей Авот стоят в потоке преемственности от поколения к поколению. Танаим — лишь одно звено в этой цепи преемственности, и мы её продолжаем. И цель всегда одна: обратить сердце отцов к сердцу детей и сердце детей к отцам. Этого Рамбам не говорит во введении к Шмона праким, потому что ему хотелось бы, в некотором смысле, чтобы то, что составляет наше наследие, наше сокровище, ревностно хранила элита народа, — но при этом, понимаете ли, не обрекая нас на исключение других народов, на исключение другого и на отказ от света, которым обладает и другой, так же как мы, но в иной степени.

Вот такое вступление к Авот я и хотел сделать, потому что то, что мы будем изучать, на первый взгляд кажется бессвязным. Но в сущности всё восходит к единому источнику и охватывает множество областей. Здесь вам изложили первую мишну: «Моше кибель Тора ми-Синай» — Моше получил Тору на Синае. Но обычно мы привыкли предварять чтение Пиркей Авот словами: «Коль Исраэль еш лаhем хелек ла-олам а-ба, ше-нээмар: ве-амех кулам цадиким, ле-олам йиршу арец, нецер матаай маасе ядай леhитпаэр» — у всего Израиля есть доля в Будущем мире, как сказано: «И народ твой — все праведники, навеки унаследуют они землю, отросток насаждения Моего, дело рук Моих, для прославления». Этот аспект я смогу разобрать на следующем уроке. Мы накануне Йом а-Зикарон (Дня памяти в Израиле), и я не хотел бы чрезмерно затягивать урок; хочу оставить место для вопросов, если какой-то момент остался неясным или не был понят.

Итак, слово вам. — Добрый вечер, господин Бенизри, это Эрик Скибовски. У меня действительно есть несколько вопросов. Несколько лет назад вы мне напомнили, что запомнили меня как непокорного ученика, так что я постараюсь сохранить этот взгляд на вещи. — Кто бы сомневался, Эрик! — Вы процитировали Достоевского: если Б-га нет, всё позволено, морали нет. Мне трудно это принять, ведь государства функционируют, а они не особенно религиозны. И всё же существует государственная мораль, [без того чтобы] была религия. — Да, но это мораль интереса. В этом и проблема. Мораль в отношениях между государствами по-прежнему определяется интересами, и если в конечном счёте вы со мной не сотрудничаете, отношения разрываются. Так что я не […] — потому что нравственность идёт навстречу другому; ей неведомы ни кина, зависть, ни погоня за признанием любой ценой. Человек продолжает любить ближнего, даже когда тот так или иначе его отвергает. — Вот тут вы как раз и открываете второе размышление, которое у меня было. Вы говорите о пришельце среди нас. Как только мы помещаем религию с её религиозной моралью в государство, действительно возникает нравственная проблема — и мы очень хорошо видим это в Израиле: существует огромная проблема с принятием другого, чужака, и, к сожалению, некоторые религиозные партии уже занимают позицию отвержения чужака, живущего среди нас. Значит, существует очень серьёзная проблема в отношениях между религией и государством? — Да. Мы всё ещё в идущем поезде.

Мы не доехали до своей станции, и я не знаю, доедем ли. Потому что проблема, которую вы поднимаете, существует и в самом религиозном мире. Есть течения, которые отвергают друг друга. Так что незачем переносить её только на мир хилони (светский) и мир дати (религиозный). Я уже говорил вам в прошлый раз — или, кажется, не цитировал, а упомянул, не цитируя, — что Бааль Шем Тов обращался к Святому, благословен Он, говоря Ему: умоляю, спаси Свой народ. Но если Ты не хочешь его спасти, если считаешь, что он этого не заслуживает, тогда, прошу Тебя, спаси другие народы, — потому что через избавление, которое Ты принесёшь другим народам, мы и сами узнаем собственное освобождение.

Итак, мы связаны с другими. С Ишмаэлем мы принадлежим к двум разным утробам; с Эсавом мы в одной утробе, мы вышли из одной утробы. Но обратите внимание: именно об Ишмаэле сказано: «ки шама Элоким эль коль а-наар» — ибо услышал Б-г голос отрока, — Всевышний услышал голос этого плачущего юноши. Следовательно, даже отвержение Ишмаэля недопустимо. Вот во что мы верим. Как мы воплощаем это в действительности — это кажется нам далёким, мы далеки от этого, и правда, что значение мысли Торы остаётся несколько на обочине того, что мы есть. Но я лишь излагаю мысль наших мудрецов.

А эта мысль наших мудрецов универсалистская, и речь идёт именно об этом. Ведь — вы знаете — в алеф-бет есть буква алеф и буква бет. Буква бет — буква двойственности. Тора начинается с этой буквы двойственности — Берешит, а бет — это байт, дом. Каждый запирается в своём доме, каждый затворяется у себя, и каждый хочет создать собственные небо и землю. Он забывает, что байт должен оставаться открытым, он не закрыт. Единственная закрытая буква, которая в иудаизме служит знаком мессианства, — вот почему слово Машиах начинается с мем, — это буква всеобщности: круг замкнулся.

Когда родители узнают себя в детях, а дети — в родителях, в своих истоках, тогда единство обретено вновь. Так мы идём от двойственности к единству, от двойственности к единству: так мы движемся по жизни и так разрешаем многие проблемы. Но достичь момента «Ашем эхад у-Шмо эхад» — Всевышний един и Имя Его едино, — когда сущность уже не прикрыта одеждой… ведь одежда — искусственный покров сущности, не так ли? Человек изначально, когда он был сотворён, не был сотворён в одежде. А одежда — это, если хотите, маска сущности, или экран перед этим светом, перед этим изначальным светом. Нам следовало бы суметь от неё избавиться.

Однако и сегодня, понимаете ли, мы сильно зависим от одежды. А одежда — это бегед, бегед — от глагола багад, «предавать». Это элемент предательства нашего существа, того, что мы есть, элемент лицемерия. Левуш, одеяние, должен облекать мидот человека, качества человека. Так вот, единственным одеянием коэна, длиной в тридцать два локтя, которое обвивало его грудь — на уровне сердца, разумеется, — был авнет, пояс. […] Это игра слов, но она говорит о том, что этот пояс, который он на себя налагает, чтобы, в некотором смысле, не давать воли всем искушениям, всем своим влечениям, всему, что он хотел бы осуществить в жизни, но без меры, без выдержки, без сдержанности, — это и есть одежда.

И эта одежда […] — слово здесь ивер, «слепой», — она ослепила, она заслонила этот свет. Одежда заслонила сущность. Мы носим эти одежды. Ещё вопросы? — Если никто больше не спрашивает, у меня есть ещё один, господин Бурди-Ресиньи, если вы дадите мне слово. Вы говорите, что Письменный Закон застыл. Логично ли это в постоянно меняющемся мире? — Да, но Устный Закон не застыл. Устный Закон предшествовал Письменному. И Устный Закон — это тот, что мы получили от наших отцов. У Авраама не было писаного закона; у Ицхака тоже, как и у Яакова. Письменный Закон был дан народу, а не избранным. Избранному писаный закон был не нужен.

Знаете ли вы, каков корень слова Тора? Каков корень слова Тора? Корень слова Тора — hара, hара, «зачать». О женщине, носящей ребёнка, говорят, что она hара. Так вот, Тора — возвратная форма глагола hара, потому что Тора пребывает в непрестанном вынашивании. Но сущность уже здесь: это семя, которому нужно развиться, сформироваться и дать жизнь новым граням. Застывшей она является лишь для народа, который всякий раз поддавался бы искушению лепить её по собственному прочтению, останавливать её на собственном толковании. […] Да? — Большое спасибо. — Ну вот, я вас оставляю. Это были минуты удовольствия и радости, и до следующей недели: мы начнём «Моше кибель Тора».

— Большое спасибо, господин Бенизри. Большое спасибо, господин Бенизри. Огромное спасибо — коль а-кавод, господин Бенизри. Просто напоминаю, что мы встретимся в воскресенье в 20:00 по израильскому времени, в 19:00 по европейскому. Большое спасибо. — Спасибо вам за то, что всё это организовали. Большое спасибо. До свидания. — До свидания. До свидания, господин. До свидания… Спасибо, господин Бенизри. Благодарю вас. Спасибо, господин Бенизри. До свидания. — Это… Нам посчастливилось жить в чудесную эпоху, чудесную. Это правда. […] Надо уметь это осознать, к сожалению. […] Спасибо, до свидания. — До свидания. Спасибо. До свидания всем. До свидания… Я не знал, что вы здесь. Привет, Ману. Как ты? Спасибо, Ману. Спасибо — это чудесно.

Спасибо, правда. До воскресенья. До воскресенья. Очень хорошо, во всяком случае. Спасибо, Ману. Огромное спасибо. […] До свидания, Шанталь. До свидания, Шанталь.