Пурим: праздник, рождённый в изгнании

Это второй урок о празднике Пурим — празднике изгнания, единственном, события которого произошли за пределами Земли Израиля и который подготовил строительство Второго Храма. «Сфат Эмет» говорит, что точно так же будет подготовлено и строительство Третьего Храма, то есть восстановление еврейского народа на его земле, первые ростки которого мы, барух Ашем, действительно начинаем видеть. Но всё разворачивается при отсутствии Б-жественного откровения. Б-г скрывается, Его нет на виду, нет великого явного чуда. В сущности, именно в этом одно из первых значений имени Эстер — от глагола сатер, «скрывать». Всё действительно происходит самым естественным образом, и есть скрытая рука, которая направляет все события.

Дело в том, что в изгнании Б-жественное Присутствие также рассеяно и скрыто среди общин Израиля. Поэтому оно не может раскрыться столь же ослепительно, как в Эрец-Исраэль, его излюбленном маком, его месте. И история Эстер, которая завершается праздником Пурим, — это, в конечном счёте, история множества еврейских общин, еврейского народа в целом, пребывающего в изгнании; и она подготавливает грядущее избавление. Разумеется, подобно тому как наша история началась с первого сына, Ицхака, — с улыбки, со смеха, который еврейский народ являет на протяжении всей своей истории, — таков и мессианский замысел: «Когда Ашем возвратит пленников Сиона… тогда наполнятся уста наши смехом», — когда Всевышний начнёт Своё возвращение в Сион.

Итак, существуют разные уровни толкования, и мы рассмотрим их кратко; если какие-то места останутся хоть отчасти в тени, нам придётся их объяснить. Повествование разворачивается при персидском владычестве, в IV веке до н. э. Последний праздник, установленный нашими мудрецами, — Ханука, во II веке до н. э.; но Ханука относится ко времени Второго Храма, тогда как Пурим происходит в рамках первого изгнания. И мы это прекрасно знаем, все мы так или иначе это переживаем: на протяжении всей истории изгнание было для еврейского народа утратой идентичности.

Оно способствует эмансипации, ассимиляции. За это приходится платить, и, хотим мы того или нет, антисемитизм образует защитную стену вокруг еврейской идентичности — особенно в изгнании. Пока еврейский народ не обрёл вновь здоровых основ своего существования, он всегда будет окружён этой стеной антисемитизма, которая одновременно и угнетает его, и, конечно, защищает, потому что способствует пробуждению его идентичности и останавливает утрату его сущности в различных культурах — культурах, привлекательных некоторыми своими сторонами, которые еврейский народ перенимает. Мы увидим, как это выражено в истории Эстер. Стоит отметить и ещё одно отступление — о роли женского начала, которая проявилась у самых истоков пути Авраама, когда Б-г сказал Аврааму: «Всё, что скажет тебе Сара, слушайся её голоса». Освобождение из Египта тоже было начато сопротивлением — достаточно привести пример повитух; Мирьям была по-своему участницей сопротивления. И здесь сопротивление, если угодно, тоже начинается с женского начала. Этот свиток не называется Мегилат Мордехай, Свиток Мордехая. Мордехай — один из героев этой истории, но свиток несёт лишь печать Эстер, потому что, как я уже подчёркивал, завершение всякого совершённого цикла замыкается Малхут — царственностью, — которая есть атрибут женского начала.

То есть даже в древе сфирот, проходя через различные атрибуты, мы доходим до девятого — до предела того проявления, которое может совершиться на уровне Кудша Брих У, Святого, благословен Он, на уровне Провидения. Но чтобы замкнуть круг этой цепи сфирот, необходим женский элемент; именно он, так сказать, обеспечивает связь между разными ступенями этой цепи. Итак, мы рассмотрим — по-прежнему в кратком изложении — первую главу Свитка Эстер, где не упоминается еврейская община, живущая в Персии, и говорится об империи, простирающейся на сто двадцать семь стран, или провинций. Это время Ахашвероша: после того как Навуходоносор разрушил Первый Храм, власть перешла к его сыну Валтасару; затем пришёл Кореш (Кир), который позволил еврейскому народу вернуться на свою землю и построить новое святилище. Но мы прекрасно знаем, что евреи прочно укоренились в Вавилоне и не последовали за Эзрой и Нехемией в этом возвращении.

Большинство предпочло остаться в диаспоре, потому что жилось там хорошо. И именно в этот отрезок истории появляется Ахашверош. Был ли его титул действительно царским, был ли он наследником царства — или, скорее, человеком, захватившим власть? Всё говорит о том, что сам Ахашверош не принадлежал к династии Навуходоносора, а захватил власть. И действительно, в первом стихе Ахашверошу не дан титул а-Мелех, «царь», тогда как во всём остальном Свитке Эстер он его носит. (Он называется Мегила, потому что при чтении его разворачивают, словно читают открытое письмо ко всем общинам Израиля, предостерегающее их о ростках антисемитизма, которые действительно могут угрожать их существованию.) И поэтому сказано ва-йеи би-мей, «и было во дни»: наши мудрецы учат, что всякий раз, когда встречается «и было», речь идёт об эпохе, которая будет повторяться на протяжении истории; она не завершила своего пути. […] Ведь будущее — йеи, «будет», — видится здесь в перспективе прошлого, прошлого, которое повторяется; а когда прошлое повторяется, это катастрофа. Итак, это событие, связанное с Ахашверошем, этот совершающийся переворот, — того же рода, что и появление правителя Египта, нового царя над Египтом, который не знал Йосефа. Ахашверош — не тот, кто по-настоящему любит еврейский народ или питает к нему хоть какое-то уважение; напротив, он хотел бы, чтобы еврейский народ не выделялся своим образом жизни и влился в эту попытку унифицировать все культуры под знаменем всеобщего.

Как же он за это берётся? Посредством политики открытости, политики сближения — ке-шевет а-мелех Ахашверош, «когда воссел царь Ахашверош» на престол. Он предоставляет послабления, гражданские права всем меньшинствам завоёванных провинций и к тому же устраивает празднества. Когда провинции были объединены — в ту эпоху это было скопление стран, составлявших обширную империю, — он учреждает сто восемьдесят дней празднеств, потому что за три года утвердил свою власть. Он хочет показать, какие экономические меры приняты на благо всех и какие демократические законы дарованы всем народам. Разумеется, еврейский народ — еврейские общины — входили в это скопление провинций и участвовали в этих общенациональных торжествах, потому что считали себя теперь полноправными гражданами империи. И когда наши мудрецы задаются вопросом, что же привело к появлению Амана, стремившегося истребить всё еврейское население империи, — ответ таков: просто ассимиляция не удержалась в своих пределах; напротив, по всей стране распространялось движение секуляризма. Как же выразили это наши хахамим (мудрецы)? Вся добыча из храмовых сосудов — графины, тарелки, вилки и так далее — пошла в дело: из неё угощали всех гостей на пиру, дабы показать им, что в этих храмовых предметах нет никакой святости и что следует в какой-то мере отказаться от возвращения к тем обрядам в будущем. Однако в этом движении секуляризма, как ни парадоксально, кроется и положение женщины — женщины, чья личность не признаётся в Персидской империи, женщины, лишённой своего титула царицы. Ведь он — прежде всего а-Мелех, и лишь затем Ахашверош, тогда как сказано Вашти а-малка, «Вашти-царица»: Вашти признаётся царицей лишь попутно, и лишь постольку, поскольку она подчиняется воле и власти своего царя.

Как только Вашти выказала малейшее поползновение к сопротивлению, её свергли. Убили её или нет? Текст этого не уточняет; по словам Раши, ей, по-видимому, отрубили голову. Но это не так уж важно, потому что уже сам факт, что её признают лишь через её женственность, через её красоту […], — это посягательство на возвышенную личность женского начала; и именно это текст приводит в пример. И вот эту Вашти низлагают — ту, которая, однако, узаконивала власть Ахашвероша, ибо была племянницей Навуходоносора. Ахашверош пользовался ею, чтобы обеспечить преемственность династии, но не признавал за ней этого. И вот он требует, чтобы она предстала обнажённой перед всеми собравшимися министрами, дабы показать, что главное в ней — прежде всего её красота, а всё остальное, скажем так, второстепенно. Так обстоит дело, скажут наши мудрецы, со всеми этими собранными вместе культурами, о которых рабби Йеуда а-Леви говорит: берегись, не поддавайся соблазну той красоты, которую выставляют напоказ другие культуры, не рассмотрев, что таится внутри, — разврат, убийство, извращение. А Вашти, надо отдать ей должное, проявила известное сопротивление, выказав даже презрение к человеку, который захватил власть и который прежде был всего лишь смотрителем конюшен её отца. И вот начинаются поиски новой царицы. Какая культура могла бы быть избрана, чтобы её распространили на все объединённые провинции? Вот чего хочет Ахашверош. И объявляется конкурс, открытый для всех народов: пусть разные культуры покажут все свои достоинства, и станет видно, какая из них лучшая. Сегодня это выражается в конкурсах «Мисс» такой-то страны. Парадоксально, но это всегда женское начало, а не мужское. Почему? Потому что силу культуры составляет то место, которое занимает в ней женское начало. Чем выше положение женского начала, тем большего уважения требует культура этой страны. Там, где пренебрежение, презрение, неуважение, — это уже примитивное представление об обществе. И действительно, все министры согласны, что дойти до крайности и утвердить женскую власть в ущерб власти мужчины — это исключено: это нарушило бы желаемое равновесие в государстве. Следовательно, нужно было сделать выбор: не допустить, чтобы это женское движение, распространяясь и утверждаясь, полностью вытеснило власть мужчины.

Но здесь, в Мегилат Эстер, изъян, в который впадает Ахашверош, обличается: он доходит до противоположной крайности, при которой мужчина становится мерилом во всём. И это действительно обличается — заметьте, до сих пор мы вовсе не говорили о еврейском народе, — выбором, который Ахашверош делает затем. Ибо, как ни парадоксально, этот замысел будет сорван — и кем же? Юной женщиной, Эстер. Вы заметите, что в этом повествовании нет ни одного еврейского имени: мы имеем дело с именами персидских божеств — Эстер — «звезда», Мордехай — Мардук. Это показывает, насколько евреи открылись культуре своих стран, дойдя до того, что приняли чужие имена; и всё же они сохранили заботу о внутренней еврейской идентичности.

Если они позволяли себе ходить на трапезы, разделять пиры и общенациональные празднества с местными властями, то для них это был способ быть сопричастными, показать, что они не держат свою общину взаперти и что есть вещи […]. Надо сказать, что, по мнению наших мудрецов, Ахашверош был даже весьма хитёр: он позволил «поступать по желанию каждого» — каждый мог есть по тем законам кашрута, каким хотел, каждый ел то, что ему подходило. Никакого принуждения не было — ни в еде, ни в подаваемых винах. И всё же дальше происходит пробуждение этой еврейской идентичности — благодаря внезапному появлению Амана, который является потомком Эсава, ведь Амалек, в сущности, внук Эсава.

Когда Яаков бежал от своего брата Эсава, тот послал за ним вслед своего сына Элифаза, чтобы убить его. Но Элифаз этого не сделал: он рассудил, что, отобрав у Яакова всё имущество и оставив его ни с чем, он и так обрекает его на смерть в дороге, — и потому не добил его. Но обратите внимание: потомство Элифаза, потомство Амалека, мы вновь встретим сразу после исхода из Египта. Первый враг, который осмеливается поднять оружие на еврейский народ, когда тот идёт к Земле обетованной, — это Амалек. И именно этого Амалека мы, в некотором смысле, описываем в образе Амана при чтении Мегилы.

Но перед чтением Мегилы наступает Шабат Захор — это ближайшая суббота, — когда читают паршу (недельный раздел Торы), напоминающую о том, чем был для нас Амалек на нашем пути к Земле обетованной; это способ напомнить о мицве (заповеди) — и помнить об Амалеке, и изгнать его, стереть Амалека. Так кто же такой Амалек сегодня? Мы сказали, что сегодня народ Амалека как таковой не существует. Некоторые станут искать его в ДАИШ, в ХАМАС и так далее. Но наши учители сказали, что народы перемешались, и из-за этого смешения народов теперь очень трудно определить, кто есть Амалек.

Указать на него можно лишь по его делам. Во всяком случае, первый Амалек живёт где-то внутри нас самих, потому что йецер а-ра, дурное начало человека, — это и есть Амалек: это то, что встаёт на нашем пути, на нашей дороге, в нашем развитии, в нашей жажде расти, и так или иначе ломает все наши порывы. Можно ли одолеть его? Нет, потому что всякий раз он принимает новые обличья, новые лица. Сегодня маской Амалека — неких Амалеков — становится антисионизм. И этот антисионизм есть где-то и в нашем собственном лагере, в лице некоторых людей. Но смирить его, заставить его встать в ряды борьбы народа Израиля за утверждение Царства Небесного — вот что требуется от каждого из нас на личном уровне и от всех народов в плане устремлений еврейского народа.

Вот что, стало быть, происходит во второй главе Свитка Эстер. Когда по всей стране стали искать юных девушек, которые могли бы угодить воле царя Ахашвероша, их испытывали — это образный способ сказать, что молодую культуру, не представляющую интереса, берут на пробу, а на следующий день отсылают домой. И среди избранных культур оказалась эта еврейская идентичность, у которой нет ни отца, ни матери. Да: она плод личного развития, личного творения. У нас нет человека, который основал бы иудаизм; такого человека мы не знаем.

Авраам дал еврейскому народу — дал миру — веру в единого Б-га, но это ещё не еврейский образ жизни. Более того, существует даже своего рода неприятие всякого, кто захотел бы, так сказать, воплотить этот иудаизм как совершенное выражение собственной жизни. Евреи отвергли это в истории с Тельцом: ангел? Мы его не хотим — чтобы ангел сопровождал еврейский народ? Моше сказал Святому, благословен Он: «Если не пойдёт с нами Присутствие Твоё, не выводи нас отсюда». Если не Ты идёшь перед нами, то незачем: не поручай никому. Ведь действительно была опасность в том, чтобы полагаться на малахим (ангелов), воплощать еврейскую жизнь в каком-то одном человеке. Хотя мы и говорим о пророке Моше, что «не было больше в Израиле пророка, подобного Моше», Моше был лишь связующим звеном, передававшим Б-жественное откровение народу Израиля, потому что весь народ не мог подняться до уровня откровения.

Итак, действительно нужен был посредник, и таким связующим звеном был по преимуществу Моше. Но явление малаха должно быть малах панав — «ангелом лика Его». Как говорит Святой, благословен Он: «Лик Мой пойдёт» — Мой лик осветит ваш путь. То есть мы обращаемся непосредственно к Святому, благословен Он; именно к Нему мы обращаемся прежде всего, а не к подчинённым. Малах — лишь тот, кто, скажем так, облегчает нам понимание данного послания. В этом, кстати, и разница между авода и мелаха: авода — это труд, а мелаха — педагогика, искусство делать, искусство действовать, искусство учиться.

Поэтому и говорят, что в изгнании есть малахим второго уровня по сравнению с малахим в Эрец-Исраэль. Среди малахим есть ступени, подобно тому как есть ступени и в профессиональной подготовке к разным должностям. Итак, возвращаясь к нашему тексту: нам представлена Эстер — иначе говоря, сам принцип этой столь желанной еврейской культуры. Обратите внимание: нам не говорят, что Эстер была красива. По мнению некоторых, ей было уже сорок лет, но… — Рав Бенизри, простите, у вас выключилась камера. И кроме того, несколько человек из слушателей спрашивают: не была ли Эстер женой Мордехая?

— Да, я как раз к этому подхожу. Я снова включил камеру. — Да, работает. — Итак, её берут против её воли. Ибо, заметьте, есть немало культур — как и немало юных девушек, — которые по собственной воле выдвигают себя на звание царицы империи, Персидской империи, — почему бы и нет. Но Эстер… Принцип иудаизма — не навязывать себя на площадях, не стремиться всерьёз обращать в свою веру представителей других народов, не так ли? Иудаизм утверждает себя собственной жизнью. Кто хочет принять его — двери открыты. Он может прийти, постучаться в дверь и найти своё место среди еврейского народа.

Итак, она скрыта, её приходится вырывать у её опекуна. Её опекун — Мордехай; Мордехай — опекун этой бедной сироты, лишённой отца и матери. Была ли она его племянницей или его женой? На этот счёт есть два, даже три мнения. Он считал её дочерью, он удочерил её — но следует читать не бат, «дочь», а байит, «дом»: он сделал её опорой своего очага, своего дома. Да, есть разные способы смотреть на это. Мордехай был высокопоставленным чиновником того времени. Он даже входил в Кнесет а-Гдола, Великое собрание. Говорю вам: в восемьдесят лет он состоит на службе у Ахашвероша.

А Эстер, по мнению некоторых, было семьдесят пять. И то, что исходило от этой представительницы иудаизма, еврейской культуры, — это прежде всего благодать. Вся её красота, и внешняя, и внутренняя, заключалась в этой благодати. То, что царь предпочёл её всем остальным, в действительности означает: среди всех этих претенденток значение имела не внешняя красота, а скорее красота внутренняя — как мы говорили о малахе: «ангел лика Его спас их». Какому ангелу мы верим, кому доверяем? Тому, кто выражает всё через свою внутреннюю суть, через желание служить, через желание отдавать. Это и есть малах панав. «Спас их» — это он приносит спасение; и «поднял их и носил их во все дни древности» — это он действительно возносит народ ввысь.

Уточню, что слово дат, «религия», встречается только в Свитке Эстер; слово йеуди также свойственно именно Мегилат Эстер. То, что мы переводим как «еврей», — это еврей изгнания. Еврей Эрец-Исраэль называется Бен Исраэль, а не йеуди. За пределами Израиля человек склонен определять себя через религию, потому что у нас нет страны, нас не признают, мы зависим от иноземных правителей, которые соизволят признать нас или урезать наши права. Напротив, в пределах Израиля мы не йеуди, нам нет нужды говорить «мы йеудим» — мы Бней Исраэль, а Бен Исраэль — понятие гораздо более широкое и по сути более высокое, чем йеуди, которое ограничивает. Вы прекрасно знаете, что слово йеуди происходит от Йеуды — от колена Йеуды, от остатков Иудейского царства, которое было разрушено последним.

Вот почему здесь, в Мегилат Эстер, эта еврейская идентичность определяется принадлежностью к йеуди, ведь Йеуда — то колено, в пределах которого находилось святилище. И нам говорится, почему этот йеуди заявлял о себе. Разумеется, заметьте, я держусь здесь первого уровня толкования; я не вхожу в лабиринт комментаторов, которые прибегают к каббалистическим соображениям и тому подобному. Поэтому я и не представляю вам Мордехая как великого […]. Он, несомненно, им был, но пока простой смысл текста представляет его не так: прежде всего это человек, который сохранил живыми свои корни в том, как он определял себя, как он определял свой иудаизм.

Он не порвал связей со своими предками. «Был человек-иудей в Шушане, столице, и имя его — Мордехай» — у него, конечно, имя персидского божества, но он остался «сыном Яира, сыном Шими, сыном Киша» — отца Шауля. Имя Шауля здесь не упомянуто. Почему? Потому что Шауль проявил милосердие к Агагу, царю Амалека, — а Аман «агагит», из потомков Амалека. Когда мы упорно питаем милосердие к врагу, это милосердие в конце концов оборачивается против нас, и тогда на нас с новой силой обрушивается антисемитизм, который мы оставили в скрытом состоянии, потому что сочли, что не следует предавать этого царя смерти и нужно дать ему ещё шанс выжить. Вот почему здесь перед нами этот человек, происходящий из колена Биньямина. Сначала сказано, что он йеуди, из Йеуды; затем сказано иш йемини — из колена Биньямина.

Наши мудрецы говорят: заметьте, Мишкан стоял на границе Биньямина и Йеуды; эти два колена были соседними, и отец его был из Йеуды, а мать — из Биньямина. Как бы то ни было, текст хочет сказать, что его еврейская идентичность соединяла в себе одновременно и Израильское царство, открытое всем культурам — к несчастью, даже до того, что там устроили центр идолопоклонства, два центра идолопоклонства, один в середине страны, а другой на севере; и поскольку оно утверждало себя прежде всего стремлением к мирскому, оно было разрушено первым, — и Иудейское царство, которое осталось верным учению, сосредоточенному вокруг Мишкана, и потому сохранило еврейскую идентичность, проникнутую духовностью и святостью. Именно то, что он был и тем и другим сразу — Йеудой, с одной стороны, и Биньямином, с другой, — и составляло силу этого человека, Мордехая.

Кем он был, чего он стоил? Это был человек, который сам был уведён в изгнание из Иерусалима — «который был изгнан из Иерусалима вместе с изгнанниками», — человек, претерпевший несколько изгнаний; и «он воспитывал Адасу — это Эстер, дочь его дяди». И что ещё спасло эту еврейскую идентичность — так это его преданность Адасе. Адаса — еврейское имя Эстер, а её [персидское] имя — Эстер, то есть «звезда», как мы сказали. «Ибо не было у неё ни отца, ни матери» — она была предоставлена самой себе; «а по смерти отца её и матери…» Нужно ли говорить нам «по смерти отца её и матери», когда уже сказано «не было у неё ни отца, ни матери»? Ведь если отец и мать умерли, незачем указывать на это второй раз; следовало бы сказать […]. Это наводит нас на мысль, что упоминание об отсутствии отца и матери нужно отнести к иному уровню — к тому, о котором говорится в книге Берешит: «Поэтому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей». Но ведь у первого человека не было ни отца, ни матери.

Каких же отца и мать ему предстояло оставить? Но это понятие «отца и матери» — это одновременно и сехель (разум), который был у него от рождения, и мидот, врождённые в нём, которые требуют, чтобы их обтёсывали, формировали, обуздывали; и именно этим мы занимаемся всю жизнь. У нас есть врождённый интеллектуальный потенциал; есть у нас и унаследованные мидот — добродетели, способности, заложенные в нас. Но мы придаём им цуру, форму. И именно это хочет сказать текст: когда он взял её, а она была предоставлена самой себе и не имела возможности придать форму своему интеллектуальному потенциалу и потенциалу добродетели, заложенным в ней, он взял их на своё попечение и сделал из них байит — дом.

Это стало его жилищем. Вначале это была «дочь», то есть элементы чужие; но когда он их вобрал в себя, это стало его очагом, его жилищем. Я остановлюсь здесь, потому что вижу, что уже 21:05, и завершу этот обзор Свитка Эстер на следующей неделе, бе-эзрат Ашем (с помощью Б-жьей), а затем перейду к значению праздника Пурим в наши дни. Итак, если у вас есть вопросы — с удовольствием. — Рав Бенизри, не знаю, может быть, мы немного выйдем за рамки вашего сегодняшнего урока, но меня прямо-таки жжёт желание с вами об этом поговорить. В партии книг, которую мне принесли, я обнаружил сефер — Ктувим ахароним, то есть поздние писания, не вошедшие в библейский канон.

И в этой книге, к моему великому удивлению, я нашёл книгу «Сон Мордехая и сказания об Ахашвероше». Мне довелось её прочитать, и меня поразили две вещи. С одной стороны, мне показалось, что в повествовании, скажем так, сильнее выражена политическая сторона истории. С другой стороны — и это удивило меня ещё больше — в этом тексте появляется имя Всевышнего, тогда как в Мегилат Эстер имени Всевышнего нет. Можете ли вы подтвердить то, что я говорю? — Действительно, существуют разные версии, потому что, повторяю ещё раз, единственная книга, написанная за пределами Эрец-Исраэль, — это именно Мегилат Эстер, которая лишь впоследствии была включена [в канон].

И, разумеется, ей была придана окончательная форма, потому что существовали разные подходы, разные оценки, разные редакции; и это нам следует знать. Критики, которые сегодня опираются на расхождения между текстами, чтобы утверждать, что тексты не являются откровением, а представляют собой писания, созданные в разное время, — это способ в какой-то мере лишить Библию её святости. И тем не менее разночтения действительно существовали, ведь в самой Библии есть кри и ктив, то есть текст — как он написан и как его следует читать; а иногда какое-то слово написано, но читать его нельзя, а нужно прочесть вместо него нечто другое.

Например, тхорим в Торе — это такое исправление, но в исходном тексте, когда пишут Сефер Тору, его нет; читающий должен знать, что в этом месте текст следует читать иначе, чем он написан. Далее, рассказ о ковчеге — например, рассказ о Потопе — существует и в разных других культурах; точно так же есть законы, несколько близкие к Десяти заповедям и к Мишпатим — ко всем тем законам, которые мы читали вчера в Сефер Торе, — законы, которые применялись, более или менее, в ином контексте другими народами. Что же сделал текст? Он просеял их — просеял начисто. А откровение — что это такое?

Раскрытие Б-га — как мы его себе представляем? Он что, говорит с нами? Это голос, лицо — что это? Нужно осознать, что раскрытие Б-га соразмерно тому порыву, который мы вкладываем в наше духовное восприятие текста. То есть сам текст Торы можно перевести совершенно примитивно; можно сделать из него комикс про Астерикса; можно свести его к простой газетной хронике. Но если есть стремление возвысить мысль о тексте — признать, что происходит раскрытие, откровение, которое даётся человеку… Так же и в научном исследовании: по мере того как человек подчиняется его строгим требованиям, по мере того как он всё глубже в него погружается, он открывает то, что прежде было ему недоступно; упорным трудом — он верит в то, что делает, — упорным трудом он будет делать открытия.

Так же обстоит дело и с подходом к толкованию текста: всё зависит от того духовного потенциала, который человек привносит в толкование. Это делает возможным раскрытие — и это и есть дух святости, который побуждает человека услышать слово Б-жье, которое слышат не все, которое не все воспринимают. Оно ускользает, ускользает от нас; но человек, закаливший свой разум в изучении Торы, откроет в тексте то, чего мы прочесть не в силах, — и это и есть откровение. Итак, то, что тут и там существуют апокрифические книги, повторяющие примерно те же истории, или те же законы, или те же предписания, — это факт; ведь, в конце концов, когда Святой, благословен Он, говорит, Он говорит ко всей вселенной, и слышит тот, кто хочет услышать. Но есть основные положения, которые слышат все, до которых каждый доходит сам; и потому действительно существуют законы потомков Ноаха, которые обязательны для человека, и нет нужды их узаконивать — сама совесть, скажем так, их принимает. Но что сделали мы? Мы включили их в иной контекст. Ло тирцах, «не убивай»: думаю, мораль всех стран включила в свои конституции, законы, нравственные нормы запрет убивать и красть — но на разных уровнях. Они не сделали из этого […]. У них на этом всё и останавливается; а здесь: не унижай ближнего своего — не проливай его внутренней крови. Так что всё зависит. Вот так — ещё вопрос? — Большое спасибо. — Это всё, я вас оставляю.

— Спасибо, господин Бенизри, за это определение руах а-кодеш (духа святости). Ради одного этого стоило прийти […]. Он правильно сделал, что задал свой вопрос. Большое спасибо. — Во всяком случае, лично меня историческая критика, библейская критика и научные открытия до сих пор лишь укрепляли в вере, так что я их не особенно боюсь. А иногда я даже с удовольствием их слушаю, потому что, когда можешь сохранять необходимую дистанцию по отношению к тому, что они говорят, мне кажется, для нас это не опасно. — Признаюсь смиренно, что прочёл эту книгу из любопытства. — Что ж, Люк, ты на верном пути. Спасибо. Но нужно иметь надёжные якоря.

— Да, я тоже так думаю. Правда, я регулярно встречаю очень простодушных людей, которые преподносят мне всё это так поверхностно, что впору плакать от смеха — да и просто плакать. Сегодня, мне кажется, люди не понимают, что Б-г не перестал говорить — «голос великий, который не прекращался», — Он продолжает говорить; это мы глухи к некоторым частотам мысли. — Как вы всегда нас учили, это хорошо описано: коль корэ ба-мидбар, «глас вопиющего в пустыне». — Добрый вечер; связано ли это также с голосами у горы Синай, Ар Синай? — Безусловно, безусловно. Нам сказано, что у горы Синай еврейский народ услышал лишь первые две заповеди, а затем, в отношении остальных заповедей, сказал: это невозможно, мы не можем, мы не слышим, мы не понимаем. «Говори ты с нами, и мы будем слушать, но пусть не говорит с нами Б-г, а то мы умрём». Итак, ты, Моше, будь нашим толмачом. И Моше, в некотором смысле, «уменьшил» слово Б-жье, которое было недоступно народу, потому что народ стоял у подножия горы и не мог на неё взойти.

Поговорим о горе мысли — о духовной мысли высокого уровня. Народ находился лишь на нижнем уровне восприятия слова Б-жьего; ему нужно было связующее звено, как я сказал, — такое, как Моше. Но он услышал лишь первые две заповеди: «Я — Ашем, Б-г твой» и «Да не будет у тебя…» Почему? Потому что «Я — Ашем, Б-г твой» — это не заповедь, это факт. Я — Всевышний, твой Б-г, хочешь ты того или нет. Кто скажет своим родителям: «Нет, вы мне не родители»? Хочешь ты того или нет, это твой отец, это твоя мать. Итак: «Я — Ашем, Б-г твой», хочешь ты того или нет. Далее, ты можешь придавать этому «Ашем, Б-г твой» различные оттенки и толкования; и потому тебе говорят: берегись — «Я — Ашем, Б-г твой… Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим» — не делай из этого производных.

Этого мы не хотим. Если ты будешь считать производные главным, ты выберешь себе бога музыки, или бога искусства, или бога науки и так далее. Знай, что это уже умаление восприятия «Ашем, Б-га твоего, Который вывел тебя из земли Египетской» — Того, Кто вывел тебя, Кто вырвал тебя из-под всякого гнёта. Я, Всевышний, вырывающий тебя из-под всякого гнёта: это и есть основа веры, то есть та изначальная свобода, от которой нельзя отказаться. Если отказываются от этого понятия изначальной свободы, искажено всё остальное; человек уже стоит на пологом склоне, ведущем к идолопоклонству. — Именно это и защищало нас, когда мы были совсем юными. Мы слушали музыку и певцов — их называли «кумирами молодёжи», — но для нас они не были кумирами; мы просто слушали музыку.

— И всё же я думаю, что музыка может возносить нас на чрезвычайно высокие ступени. Некоторые композиторы были проникнуты такой духовностью — часто говорят, слушая Баха или Моцарта, что Б-г нисходит на землю, потому что в их музыке такое возвышение души, такая духовность, такое величие, что… — […] Но заметьте, что песнь предшествовала дарованию Торы. Музыка, понимаете? И всякий, кто изучает Тору без напева, утратил возвышенный смысл Торы. Поэтому учение нужно петь. — Конечно. Вот, например, в музыке нет слов. — Да, но это шира; у нас ещё будет случай поговорить о шире. — Что музыка выражает всё то, что слова […]. — Возвышенное выражение речи — это песнь, это шир. Когда достигают шира — шир есть замкнутый круг. Песнь — это замкнутый круг. Язык замкнулся в круг.

— Можно спросить: это шир или нигун? — А, нигун, — кто это говорит? — Меня зовут Элона, я была вашей ученицей. — Так вот, нигун — слово, чуждое еврейскому языку. В Торе вы не найдёте глагола наген. Даже не… У Давида, в Пророках — да, там вы найдёте глагол наген. Но в Торе глагола наген нет; есть шир, есть земер, но нет наген. Есть «Руководителю хора, на негинот» — но это позже. Итак, песнь — это тоже слово. Поэтому музыка — это воспетое слово, слово, которое поют, — вот что такое музыка. Это изначальная музыка, её основа; это не отвлечённая музыка. Ведь точно так же, как идеи в Торе не могут быть идеями в абсолюте, не связанными с реальностью жизни, — нет еврейской мысли, нет понятия мысли, которое не было бы связано с обязательством вести еврейскую жизнь. Это не представляет интереса; философии нет — её не существует.

Это позднее явление, не правда ли? — Господин рав, если вы закончили, я хотел бы привести слова Платона — всё-таки Платон, IV–V век до н. э.: «Музыка даёт душу нашим сердцам и крылья мысли». Думаю, это говорит всё о возвышающей силе музыки. Сам Ницше сказал: «Без музыки жизнь была бы ошибкой». А ещё говорят, что музыка — язык чувств. Это чудесно. — Ну а я приведу вам свои цитаты. — Да. — Цитаты из Теилим (Псалмов). — Конечно. — Или из Пророков. — Конечно. — Мы слушаем только музыку. А змирот — это мелодии, напевы; но цитат много. И вы знаете, что Шир а-ширим — Шир а-ширим — это кодеш кодашим, Святая святых; в области слова это Песнь песней.

Большое спасибо, до свидания, до следующей недели, бе-эзрат Ашем. — До свидания всем; пользуясь случаем, поделюсь банковскими реквизитами Дома еврейской культуры (Maison de la Culture Juive). Большое спасибо всем, до свидания. — Большое спасибо, до свидания. — Я быстро сделаю фото, Люк, быстро сделаю фото… — Без проблем, делай как хочешь. — Всё, готово. Хочу, может быть, выложить его в WhatsApp. — Я могу выложить в WhatsApp, да, я выложу в группу, без проблем. — Большое спасибо, господин Бенизри, ещё раз спасибо за этот необыкновенный урок, бесконечно благодарю. До свидания! — Добрый вечер […]. Добрый вечер всем, добрый вечер, Жан-Жюльен.

[…]