Пурим: война с Амалеком

Мы вас слышим, рав Бенизри. Здравствуйте. — Итак: Пурим у нас всегда начинается с Шабата Захор — чтения главы о памяти Амалека. Амалек — внук Эсава, правнук Яакова. Словом, это он — сын Тимны, той, что хотела присоединиться к еврейскому народу и хотела занять место то Сары, то Ривки, то Рахели и Леи. И поскольку она не нашла своего места и была отвергнута, знайте твердо: всякий раз, когда мы отстраняем, когда отталкиваем человека, который выражает желание вступить на путь иудаизма, мы рискуем породить через него заклятого антисемита.

Почему же праотцы рассудили именно так? Как раз потому, что они не хотели, чтобы червь проник внутрь плода; они предпочли, чтобы он оставался снаружи, где с ним еще можно было бороться. Поскольку ее намерения были, скажем так, не вполне искренними и поскольку она действительно могла исказить Торат авот, учение праотцев, они предпочли оставить ее снаружи. Однако я всегда возвращаюсь к тому, что подобные явления, подобные события мы переживаем как изнутри, так и снаружи, ведь, в сущности, маасе авот симан ла-баним — все, что прошли отцы, мы в определенной мере проживаем сами. И в конечном счете именно нам, на нашем собственном пути, предстоит суметь отбросить отрицательные стороны этого стремления определить себя как евреев и как служителей духовного пути, который был для нас проложен, и судьбы, которая была нам завещана. Но нужно знать: когда мы ба-дерех, в пути, — когда мы еще только становимся, а еврей всегда еще только становится; он никогда не «есть», он становится им с каждым днем чуть больше, — именно в этом становлении у нас проявляются определенные слабости, и… — Смотри, это же не Рафаэль, это не тот, кого мы знаем…

Внимание. У нас проявляются определенные слабости, и мы действительно рискуем пасть жертвой нападения Амалека. Что такое Амалек? Это Рефидим — рафу йедейем, «ослабели их руки». Это когда человек распускается, когда опускает руки, когда сдается, когда отчаивается, и мы живем в состоянии изгнания из самих себя. Мы уже не знаем, куда идти, мы потеряли ориентиры. Проблемы, которые обрушиваются на нас, — мы не можем найти им решения или у нас нет сил им противостоять, — и тогда Амалек тут как тут, чтобы воспользоваться нашими слабостями и попытаться нас сокрушить. Ведь когда я говорю, что еврей находится в непрестанном становлении, — так и написано: ашер карха ба-дерех, Амалек, который осквернил тебя, когда ты искал свой путь. Не будем забывать, что Амалек появляется тогда, когда у нас еще нет страны. Мы вышли из Египта; разумеется, мы способны с полной ответственностью благополучно вести свою судьбу к пристани. Но у нас нет страны, у нас еще нет Торы, и беда настигает на этом перепутье бытия — человека растерянного, который не знает, где он в пространстве и где он во времени, — без помощи, без поддержки Иеошуа бин Нуна и Хура. Иеошуа бин Нун посвятил себя завоеванию страны, а Хур яростно боролся и пожертвовал жизнью, чтобы народ не принял золотого тельца; это они держали поднятыми руки Моше. Ибо Моше считает: если народ все еще тоскует по возвращению в Египет, в то изгнание, в котором он пребывал, — это очень серьезно: Амалек здесь, и Амалек имеет над ним власть. И тогда ему нужна эта поддержка — Хур с одной стороны и Иеошуа с другой. Так удается ослабить Амалека, не одержав над ним победы. Этот Амалек живет в нас.

Не будем делать вид, будто у нас не бывает таких минут, когда в этом становлении мы задаемся множеством вопросов. Это тянется от Амана через Ахашвероша и вовлекает и Мордехая, и Эстер. Мордехай — это наши мгновения, когда от нас исходит благоухание, когда мы способны объединять. Когда наши мудрецы задались вопросом, где в Торе упоминается Мордехай, — ведь, как мы говорили на прошлой неделе, Мордехай был именем персидского божества того времени, Мардука, — они сказали: нет. Его имя происходит от мор дрор, потому что мор дрор — это благовоние, один из компонентов кторет. И Мордехай — это тот человек, сияние которого внутри народа, народа в изгнании, таково, что он один способен спасти положение. И стоит нам лишь задействовать в себе этот мор дрор, это благоухание, которое в нас, — а это благоухание в нас есть целем Элоким, образ Б-жий, нишмат хаим, дыхание жизни, то Б-жественное дуновение, что есть в каждом из нас, — и мы сможем одолеть Амана: того, кто порой ведет нас к самоуничтожению и заставляет сеять вокруг себя ненависть, раскол, отторжение. И, к несчастью, нам нечасто дано присутствие сокрытой женщины, Шхины, того Б-жественного вдохновения, той сокрытой руки Б-га. Ведь Эстер — имя, которое также передают как «звезда», — где она находит себе опору в Торе? Наши мудрецы сказали: «Я сокрою лик Мой в тот день».

Бывают затмения Б-га. Бывает, что, поскольку наши судьбы не всегда устремлены к одному, мы идем не перед Б-гом, не лицом к Нему, а поворачиваемся к Нему спиной; и в момент этого затмения Б-га мы переживаем изгнание из самих себя. В этом вся история Мегилы Пурима. Ведь вы знаете, что Пурим приходится на конец года, перед следующим освобождением из Египта, то есть перед следующей ступенью освобождения; и потому Пурим вмещает в себя все еврейские праздники. Песах, разумеется, — поскольку мы избегаем замысла Амана. Матан Тора, Шавуот, — поскольку евреи по доброй воле приняли Тору, которая была дана на Синае по принуждению. Кажется, нам уже доводилось говорить, что Письменный Закон народ, бесспорно, принял сам, — это признали даже другие религии, — а там, где принятие было вынужденным, или, вернее, где народ заставили принять, кафа алейем ар ке-гигит, «Он опрокинул над ними гору, словно чан», — это Устный Закон, толкование Закона. А в этом толковании Закона, конечно, можно прийти к толкованиям, совершенно противоречащим здравому смыслу, совершенно противоречащим духу Торы.

Поэтому наши мудрецы сказали: если человек удостоился — если он подходит к Торе с чистым духом, — она благоухание жизни; но если он подходит к ее изучению с нечистым духом, она становится ядом жизни. Итак, Шавуот — простите, Пурим — был днем, когда весь еврейский народ принял устное учение Закона, признал его. Рош а-Шана и Кипур: Йом а-Кипурим, «день, подобный Пуриму», — это, в сущности, возвращение к молитве, призывание Б-жественной помощи, как мы это делаем в Рош а-Шана, и просьба об искуплении наших грехов. А Суккот — это открытость еврейского народа внешнему миру, народам мира; и действительно, в Пурим ве-рабим ме-амей а-арец митъяадим, «и многие из народов земли становились евреями»: многие народы открывают для себя иудаизм и принимают эту еврейскую мысль, эти еврейские обычаи, этот образ жизни. Итак, Пурим — это праздник, который, если бы все праздники исчезли, остался бы, потому что он хранит в себе всю суть остальных праздников. Я говорил, что этот праздник Пурим был установлен в изгнании; и как первое изгнание подготовило строительство Второго Храма, так Пурим готовит строительство Третьего Храма, и именно поэтому он замыкает цикл праздников. Но это замыкание цикла праздников может совершиться лишь через явление Адама по образу первого существа, задуманного Б-гом, — ибо все составляющие, которые есть в Мегиле, это те самые, из которых состоим мы. И мы чаем того дня, когда именно Аман — то есть наша дурная сторона, наше дурное начало, наш Амалек — поведет Мордехая на коне, украшенном знаками царского достоинства, потому что он станет служить справедливости, прямому пути, человеческому достоинству.

Все это метафоры, образы; но цель в том, чтобы мы дошли до того, чтобы смешать арур Аман и барух Мордехай, — ад де-ло яда: не следует различать между «проклят Аман» и «благословен Мордехай». Но не различать их можно лишь в минуту радости, ликования. Если мы в Пурим надеваем маскарадные костюмы, то это потому, что это действительно наши костюмы на протяжении всего года — наши костюмы на протяжении всей нашей жизни. Различные одежды не отвратительны сами по себе; они становятся отвратительными тогда, когда мы, в сущности, навешиваем на них ярлыки, разделяем их, […] когда мы их разобщаем, обособляем и не пытаемся установить связь

между различными элементами — как между различными составляющими общества, в котором одни склонны отвергать других под разными ярлыками, не находя, даже не пытаясь найти общий язык, не пытаясь уничтожить все те ростки, которые скорее разделяют нас, чем объединяют. И поэтому лучший способ отпраздновать Пурим и исправить грех того пира Ахашвероша — который стремился к ассимиляции, но через противопоставленные друг другу обособленности, — это для нас мишлоах манот иш ле-реэху, «посылать угощения каждый своему реа». В иврите есть два слова, означающие «друг». Хавер — это мой компаньон; хибур — это объединение; хавура — это организм, союз.

И есть реа. Реа — внимание — это не компаньон: это другой. Другой — я не узнаю себя в нем, но я должен был бы его принять. Это и есть усилие по принятию другого. Когда я замуровываюсь в своем доме и не стремлюсь делиться с внешним миром, тогда то отделение, которое я сам себе навязал, другие навязывают мне извне, и они меня преследуют. Я разжигаю определенную ненависть извне, и этого нужно остерегаться, потому что, к несчастью, она может стать оружием, уничтожающим все мое существо, целый народ. Такова история Мегилы Пурима. Итак, когда перед Мегилой Эстер мы читаем напоминание — память об Амалеке, который нападает на народ, находящийся на пути к бытию, на пути становления, народ, ищущий свою идентичность через национальное бытие и свою идентичность через свою духовную идеологию, — тогда на перепутье, на пересечении этих двух поисков, этих двух стремлений, те, кто не держится стойко и не выдерживает натиска Амалека, быстро становятся добычей Амана. И не будем забывать, что этот Аман отнюдь не глупец. Корни этого Амана — в другом месте. Его вешают на эц, эц гавоа хамишим ама, дерево высотой в пятьдесят локтей, — его вешают на столб, на дерево.

А это слово эц, «дерево», — вы видите, откуда оно происходит: это грех первого Адама, древо познания добра и зла. И когда наши мудрецы спрашивают, почему евреи Персидской империи были обречены на истребление, они отвечают: потому что они участвовали в пире Ахашвероша, наслаждались этим пиром. Но ведь на этом пиру Ахашвероша подавали кошерную еду всякому, кто хотел есть кошерное, — ве-а-штия ка-дат эйн онес, «и питье было по закону, никто не принуждал», — подавали кошерное вино всякому, кто хотел пить кошерное вино. Значит, они просто поддались царившей там атмосфере и захотели разделить ее с другими. Что же в этом дурного? А вот нет: это стремление, это стремление ассимилироваться в мире, где добро и зло смешаны и не сохраняют своих границ, где добро может рядиться во зло, а зло рядиться в добро, — это и есть первый грех Адама. Женщина была причиной этого отклонения, и Эстер, женщина, его исправляет; ибо на этом древе смешанного познания добра и зла вешают Амана, а вместе с ним десятерых его сыновей. И поймите отсюда — если бы я стал проводить связь между этими десятью сыновьями, десятью речениями, десятью заповедями, — здесь пересекается множество сущностей, но у меня нет времени это развивать. Итак, именно тогда еврей может определить себя через принцип Пурима; а то, что характеризует Пурим, — это радость.

Радость — какова ее весть? Прежде всего скажу вам, что первый еврейский ребенок — это Ицхак, «тот, кто смеется». Мессианский замысел — аз имале сехок пину: тогда наполнятся уста наши радостью. Где находится радость? По ту сторону даат, по ту сторону рационального, по ту сторону эц а-даат, древа познания добра и зла. Когда меня поражает нечто, опровергающее все, чего я логически, рационально ожидал, я счастлив. Это радость — радость пережить то, что превзошло мои ожидания. Сара, когда в девяносто лет ей возвещают о ребенке, о рождении ребенка, смеется. Она смеется, потому что этот смех находится по ту сторону реальности, в которой она пребывает, реальности, в которой она уже ничего не может ожидать. Особенность еврея — хранить это благоухание рождения Ицхака в смехе: смехе постоянном, но смехе созидательном, а не смехе презрения, не смехе издевки, не смехе насмешки. Отнюдь: еврей проникнут этой радостью жизни, потому что знает, что всегда есть нечто по ту сторону этой реальности, — реальности, которой он может бросить вызов, — нечто, чего он может достичь. Его научили с этим жить,

при условии, что он сам прислушивается к этому вдохновению. Наши мудрецы отличались тем, что изучали Тору в постоянной радости, с пением. Почему? Нам рассказывают, что, когда они уставали, они начинали смеяться, рассказывать смешные истории. Почему? Потому что это открывало перед ними иные горизонты. Это позволяло им выйти за пределы собственного толкования текста. Так они бросали вызов тексту через смех. В Талмуде есть рассказ о том, как Эльяху, пророк Илия, прогуливался с одним равом — я уже не помню его имени — по шуку, рынку, где было много народу. Он сказал ему: «Знаешь, здесь нет ни одного — ни один здесь не бен олам а-ба. Я не вижу здесь никого, кто был бы приверженцем грядущего мира, достойным грядущего мира».

Тот сказал ему: «Как же так? Никого, совсем никого?» Он ответил: «Нет, послушай, здесь есть двое, я вижу двоих». Тот спросил его: «Но кто же?» Он ведет его и показывает: двое, которые развлекают публику посреди шука и просто дарят надежду и радость жизни людям, удрученным, раздавленным повседневными заботами. Он сказал: «Вот они — бней олам а-ба», — то есть эти люди живут своим Олам а-ба здесь, готовят его здесь, через это стремление подняться над превратностями жизни. Тогда как у остальных есть доля в грядущем мире, — это бесспорно, — но они не жители грядущего мира.

Им еще предстоит заработать свой грядущий мир в поте лица. И в этом, в сущности, особый характер праздника Пурим, в который от нас, в кои-то веки, требуется — мехаяв иниш ливсумей бе-Пурая, «человек обязан захмелеть в Пурим», — пить вволю, есть вволю. Зачем? Чтобы выйти за свои пределы и обрести иное видение мира. Таково первое и основополагающее учение праздника Пурим, который разыгрывается несколькими персонажами: в Мегилат Эстер три женщины и трое мужчин. Ахашверош и Вашти появляются здесь лишь мимоходом. Все разыгрывается между Мордехаем и Эстер, между Мордехаем и Аманом. Можно спросить, почему Мордехай противостоит Аману и почему Эстер поначалу отказывается ломиться в дверь дворца, чтобы защитить свой народ.

Она выступает за политический путь, который прежде всего призывает народ избавиться от всякого внутреннего соперничества, потому что без этого невозможно спасти еврейский народ, заступиться перед царем Ахашверошем, заступиться перед Малко шел олам, Царем мира. Ибо Ахашверош и Вашти — лишь пешки в управлении миром; за ними угадывается рука невидимая, но всегда присутствующая, которая возвращает еврейский народ к его изначальному предназначению — предназначению народа, который действительно должен нести весть другим народам, но личным примером: не поучениями ex cathedra, а примером самого себя. Вот что я хотел сказать вам в завершение этого урока о празднике Пурим.

Я останавливаю запись. Мы вас больше не слышим, рав Бенизри. Рав Бенизри, вы с нами? — Чудо уже в том, что он хотя бы дошел до конца. — Но будет ли второе чудо? Вернется ли к нам рав Бенизри? — Позвольте сказать: хорошо бы выложить видео как можно скорее, еще до Пурима, потому что это исключительная лекция. Совершенно исключительная. Я впервые вижу такое измерение Пурима. — Безусловно. — Мне бы хотелось поделиться ею с другими людьми, и другие наверняка тоже захотят. Так что хорошо бы иметь ее до Пурима. — Хорошо, послушайте, я очень постараюсь, выложу обе сегодня вечером.

Как раз есть время. Правда, мне всегда нужно как минимум двадцать четыре часа, чтобы вырезать небольшую «ничейную полосу» в начале. — Хорошо, лучше поделиться завтра вечером, но если вы… — Ладно, хорошо, завтра утром. — Очень хорошо, спасибо. — Так, да, но ничего; его больше нет на связи… ну, он вернется. — Мы еще хотели сказать, что, по-видимому, в следующее воскресенье урока не будет, хорошо? Поскольку это Шушан Пурим в Иерусалиме. — Шушан Пурим в Иерусалиме, да. Так что… это будет уже исход Шушан Пурима, но я полагаю, что он не сможет провести урок. Так что пропустим неделю. Встретимся через две недели на первом уроке о Песахе.

Да, хорошо. У нас будет несколько уроков о Песахе. Это будет очень, очень интересно — чтобы хорошо подготовить наш Седер. Ну что, на этом закончим? Рав Бенизри не вернулся, не будем заставлять его возвращаться. — Он здесь, он подключается. — У меня был вопрос. — А почему пропала связь? — Не знаю. — Мы не знаем. Мы терпеливо ждали. Мы решили, что первое чудо — то, что вы смогли дойти до конца, и что наверняка будет и второе чудо: вы вернетесь. — Именно — это из-за хестер паним, сокрытия лика. — У меня вопрос, у меня вопрос. Почему говорят, что нужно услышать каждое слово Мегилы? Ну, теперь я понимаю, потому что каждое слово так важно, — но почему важно услышать каждое слово Мегилы?

— Нельзя пропустить ни слова, так говорят. — Скажите: когда вы читаете важный текст — я бы сказал, письмо, адресованное лично вам, — и видите, что от него действительно зависит вся ваша радость, все ваше будущее, а одного слова не хватает… понимаешь? — Да. — …когда оно от любимого человека. — Вы говорили о смехе, и это не оставило меня равнодушным, потому что смех часто приводит к перегибам, а именно к насмешке, о которой вы говорили; и одна из форм насмешки, которой мы гордимся в западном мире, — это карикатура. Лично я считаю, что карикатура, даже если она задевает нас, — коль скоро это нечто, что мы разделяем с другими народами, — позволяет взглянуть на вещи со стороны и не является по-настоящему антисемитизмом.

Если она направлена только против одного народа, это ксенофобия; а если она направлена только против нас, это антисемитизм. Вот я и хотел вас спросить: где граница той дистанции, которую мы можем себе позволить? И, собственно, меня поразило, пока вы говорили, — я подумал, что корень имени Ицхак, цхок, «смех», тот же, что и у кацар. Значит, смех — это… — Это не тот же корень. — Не тот же корень, думаю, нет. Нет. — А разве там нет буквы реш? — Ах да, верно. — В кацар есть реш. — Да, но это не одно и то же. — […] Спасибо. — Значит, я неправильно это записал у себя.

— […] Но что касается вашего первого замечания: я знаю, что однажды, в юности, я заплатил деньги за свою карикатуру — человеку, который нарисовал мой портрет и точно подметил то, что меня особенно отличало. А мы и так по сути своей карикатуры. — У меня другой вопрос. На прошлой неделе вы говорили о равновесии Бейт а-Микдаша, Храма. А на этой неделе вы говорите, что можно было есть кошерное? — Есть кошерное само по себе ничего не значит, знаете ли: вы едите, едите кошерное… — Вы меня успокаиваете, рав Бенизри. — Есть кошерное, не произнося благословения до и после еды, не признавая, не освящая того, что вы едите, — это скользкая почва.

Ему — простите за выражение — в общем-то все равно, едим ли мы кошерное или не едим кошерного, потому что Он не шеф-повар и не машгиах (надзирающий за кашрутом). Но когда я стремлюсь есть кошерное, я ищу духовной гигиены своей пищи. Я хочу провести различие между эц а-хаим, древом жизни, и эц а-даат тов ва-ра, древом познания добра и зла. Я провожу эти различия в малом масштабе, чтобы в конечном счете придать смысл тому, что я делаю. Скажу вам так: какова цель нашей жизни, жизни всякого человека? Рамбам, Маймонид, говорит в Мишне Тора, что йесод а-йесодот ве-амуд а-хохмот — основа основ и опора всех наук, суть всего и всякого знания — это действительно открыть, обнаружить Б-жественное, которое сокрыто в нас, а не вокруг нас. А Рамхаль, рабби Моше Хаим Луццато, пятьсот лет спустя пишет книгу «Месилат йешарим», «Путь праведных».

Так ее перевели, но это плохой перевод. И он говорит во введении: основа основ и прежде всего надежда надежд — чтобы человек знал величие и образ своей жизни. Смысл жизни — в том, чтобы человек не терял из виду, каковы его обязанности в его мире. И одно сходится с другим, потому что обязанности Адама в его мире — а когда мы говорим Адам, напомню вам, что это измерение человека, у которого нет ни женского рода, ни множественного числа; это тот самый Адам, в своей единственности, всеобщий и одновременно горизонтальный и вертикальный, — цель в том, чтобы явить то Б-жественное, что обитает в нем, […] что он несет в себе; и каждый из нас несет это, конечно, в меру своих сил.

У нас не одинаковые келим, сосуды; у нас не одинаковые инструменты; у нас не одинаковые способности. Каждый — в свою меру. Наше восприятие веры различно, как различно восприятие радости, как различно восприятие слов, текстов, музыки, — все это личное. Но в той мере, в какой мы позволяем всем этим восприятиям сливаться друг с другом, тогда действительно пребывает Шхина: когда нам удается утвердить Б-жественное присутствие, через которое мы общаемся, которое расширяет нас, которое в конечном счете разрушает наши пределы и дает нам доступ к этой радости признания другого. Это уже не «ад — это другие»; другой — это тот, в ком я узнаю себя.

Да. — Рав Бенизри, у меня тоже вопрос. — Да. — Не преуменьшаем ли мы роль Зереш в Мегиле? Ведь, как вы сказали ранее, Амана повесили на дереве — том же самом дереве, что и дерево первого греха Адама а-Ришона. А если мы знаем, что Мегила, по сути, началась с ревности… На самом деле Зереш не пригласили на пир царицы Вашти. И тогда Аман отомстил, дав дурной совет царю Ахашверошу, сказав, что с ней [с Вашти] нужно поступить так же, как поступили с ней [с Зереш]. И я полагаю, что, по сути, именно она послужила толчком ко всей истории Мегилы, — вот что я отметил.

— У вас нет всех данных Мидраша, а именно: Аман добивался устранения Вашти, чтобы поставить на ее место свою дочь. Такие интриги существуют всегда, и незачем искать их у Расина или Корнеля. Они здесь, рядом. То есть так же, как в торговле, редко кто сразу предложит вам лучшее, что у него есть. Сначала вам попытаются сбыть товар похуже, а потом, если вы недовольны, достают остальное, и так далее. Точно так же, тем же образом происходит обмен идеями, формулами, образом жизни. Иногда нужно просто плыть по жизни. Зорем — как сегодня говорят, «плыть по течению»: нужно следовать за течением. Противостоять этому течению и стремиться подняться вверх, против течения, — трудно; и все же именно это и нужно делать. Но если мне нужно вернуться к истоку, — то именно тогда, когда мне это удается, когда я могу держаться за свои истинные корни, я ощущаю определенную полноту.

А не тогда, когда я […], — потому что когда я […], я одурманен. Я поступаю как все, хочу идти за всеми, хочу развлекаться как все, хочу делать то, что популярнее всего. Это способ жить, плыть по течению, но это не жизнь. Нужно различать между […] и […]: есть буква хей, которая составляет разницу; а хей, знайте, — это буква Неизреченного Имени. Поэтому, кстати, она и является буквой женского рода […]. — Рав Бенизри, у меня есть еще одно соображение, если позволите. Если я не ошибаюсь, Мегилат Эстер — единственный текст, помимо Шир а-Ширим, в котором не произносится Имя Б-га.

В Мегиле нет Имени Б-га. Но можно ли считать, что Он сокрыт в Эстер или воплощен в Эстер, поскольку там есть алеф и сэтер, «сокрытие»? И что, следовательно, возможно, важнее видеть Б-га в мужчине или в женщине, а не вне мужчины или женщины? — Да. Отчасти я соглашусь с тем, что ты говоришь. Ведь, в принципе, Эстер была не одна. Это Мордехай всех поднял на ноги; это он действительно услышал, что затевается заговор, и передал это Эстер; и эту Мегилу следовало бы назвать Мегилой Мордехая — или, по меньшей мере, Мегилой Мордехая и Эстер.

Почему Эстер? Почему Мегила Эстер? Потому что все проходит через это Эстер, через этот сэтер. Это сокрытый смысл вещей — а значит, то, что мы видим, не есть истинная реальность. Вещи нужно перевернуть, чтобы увидеть их как следует. У нас есть лишь черно-белый негатив, но его нужно проявить иначе; тогда вы получите истинное изображение. И поэтому истинное имя, под которым она предстает, — Мегилат Эстер. И это правда, что ту сокрытую сторону Б-жественного, которая есть в каждом из нас, мы не воспринимаем; но именно в ее поисках мы проходим всю свою жизнь, поэтапно, всегда с этим ощущением махар, завтрашнего дня, и идя разными путями.

Путь не один. А молитва — единственная область, где нам не следует смеяться. Можно смеяться, изучая, благоговея; нельзя смеяться, молясь. — А, понятно. — У меня небольшой вопрос: вы говорили об Эстер, но вы сказали, что ее звали Адас или Адаса? — Нет, это имя Хадаса — Хадаса, да, это ее настоящее имя. — Это ее настоящее имя. А есть ли у имени Хадаса особое значение? — Это мирт; это тот хадас, который все мы берем на Суккот. Да, это тоже благоухание; […]. Мордехай: мор, благоуханный. Это возвышенное благословение — борэ миней бсамим, «Творящий разные виды благовоний».

Можно сказать, что Шабат существует лишь благодаря благоуханию, благодаря этим благоуханным цветам, которыми мы встречаем Шабат и которыми мы расстаемся с Шабатом. То есть все находится на уровне этого дыхания бытия — в том, что касается красоты святости, которая есть красота Шабата. Ибо в отрывке об Амалеке сказано: «Помни, что сделал тебе Амалек». А затем сказано: ве-хайа бе-ханиах Ашем Элокеха леха ми-коль ойвеха ми-савив — «и будет: когда Ашем, Б-г твой, даст тебе покой от всех врагов твоих вокруг». Вот он, покой. Если ты помнишь Амалека, ты сможешь стереть память об Амалеке. Речь идет о менухе, покое, — когда ты достигнешь этого покоя, этой безмятежности бытия.

И эта безмятежность, когда ты увидел ее во всей полноте, — это Шабат. Посмотрите на эту молитву, третью молитву, завершающую Шабат, — Минху: «менухат шалом ве-шалва ве-ашкет ва-ветах — покой мира и умиротворения, тишины и уверенности… менуха шлема ше-ата роце ба — совершенный покой, который Тебе угоден… ве-аль менухатам якдишу эт шмеха — и покоем своим освятят они Имя Твое». Эта безмятежность Шабата — когда человек, отключаясь от всех забот повседневной жизни, пытается немного обновить свое существо через Шабат и ту духовность, которую он дает, и в то же время открыть для себя радости семьи, радости общения, суметь прожить их и разделить с другими, — это и есть ве-хайа бе-ханиах Ашем Элокеха леха ми-коль ойвеха ми-савив. Когда ты ощутишь эту безмятежность бытия, тогда ты сможешь обойтись без памяти об Амалеке; ты сможешь считать его стертым.

— Но как же так получается, что тума, нечистота, тянется к чистоте, а чистота не тянется к туме? Как же получается, что Ахашверош испытывает влечение к тому, что на самом деле так ему противоположно? — Так вот, Ахашверош — это еврей из народов мира, который не нашел своего места и боится открыться, и который считает, что еврейский народ действительно занимает особое место среди его подданных. И все же он скован, его захватывает и увлекает за собой этот Аман, который говорит ему: «Твоя жизнь принадлежит мне». То есть: «Я твой защитник, я твой министр обороны, я тот, кто может обеспечить тебе трон».

А он в каком-то смысле нуждается в этом Амане, потому что говорит себе: если когда-нибудь случится революция или бунт, то на передовой будет Аман, а «я спасу свою жизнь». Есть много Ахашверошей, которые прячутся за другими. Но поскольку они не нашли своего пути или поскольку у них не хватило мужества пойти до конца, они так и остаются в состоянии Ахашвероша — ах, брата, которого вырвали с корнем, который утратил свои корни. — Последний вопрос. Возьмем Паршат Захор. Там дважды говорится: захор и ло тишках — «помни» и «не забудь».

— Не знаю, успели ли вы. Всегда есть память деятельная и память пассивная. Деятельная память постоянно меня мобилизует. Я не могу жить одной лишь памятью. Дайте мне жить, дайте мне дышать. Поэтому есть память пассивная: я не забываю, но я не борец за эту память на каждом шагу. Потому что если я делаю что-либо лишь в противовес другому, это меня разрушит. Я почувствую себя обезоруженным, умаленным, потому что все, что я делаю, я делаю в духе соперничества. Вот что такое деятельная память. Тогда как при ло тишках все, что я делаю, я делаю сам, от себя; но, осуществляя свой замысел, я не забываю о границе, которую нельзя переступать, — есть красные линии.

Ло тишках. — Хорошо? Хорошо? — Итак, я сделал это; значит, в каком-то смысле это внутреннее и внешнее, и я думаю, что это внутреннее. — Большое спасибо, уважаемый рав, большое спасибо. — Большое спасибо. Большое спасибо, спасибо. — […] — Спасибо всем вам за организацию — с удовольствием.