Пурим: Мегила в настоящем

Тот, кто внимательно следит за уроком, всегда замечает определённую параллель между тем, что говорит текст, и тем, что происходит в мире. Ведь на самом деле мы читаем Тору не глазами прошлого. Прошлое — это просто симаним, следы, скажем так, метки, оставленные на пути. Но мы всегда предвосхищаем будущее и делаем это через текст прошлого; а этот текст прошлого всегда проецируется на будущее. Мы не тоскуем по ушедшему прошлому, с которым уже не соизмеряем себя; напротив, мы обращены к прошлому, которое хотим довести до его завершения.

Ведь Амалек нападает на нас именно тогда, когда мы в пути и останавливаемся, когда мы устали и не можем идти дальше. Всё: мы опускаем руки и говорим себе, что другие продолжат. И когда мы принимаем такую позицию, предоставляя, например, другим принять эстафету, — именно тогда проскальзывает Амалек. Мы видим это в истории всякий раз: как только поход начинал проявлять признаки утомления и усталости, появлялся Амалек, не так ли? Но Амалека порождаем мы сами. В реальности его нет, если мы сами его не порождаем. Почему? Потому что этот Амалек происходит из признаков инстинкта самоустранения в еврейском народе; и когда еврейский народ раскалывается на несколько частей, он слабеет. Спросите историю: когда был разрушен Первый Храм, это произошло вслед за тем, как внутри народа образовались течения, которые вели непрестанную борьбу, — и враг этим воспользовался. То же было и при разрушении Второго Храма. Если бы народ выступил единым фронтом, если бы народ был по-настоящему убеждён в своём замысле будущего, другие народы не имели бы над ним никакой власти. Бояться всегда нужно раздоров внутри народа. Ибо над внешними врагами победа нам обеспечена. У нас достаточно сил, чтобы выстоять. Барух Ашем, мы выдержали все гонения и дожили до сего дня. Конечно, есть тайная рука Провидения, которая участвует, соединяется с нами на протяжении всего хода истории. А ослабляет нас всегда именно эта внутренняя борьба, которую нам не удаётся ни утихомирить, ни направить к достойной цели.

Так, к сожалению, обстоит дело и сегодня в нашей стране: мы ещё не сумели направить эти силы к идеалу Израиля — к идеалу, который действительно должен отвечать ожиданиям народов. А в наше время как же важен голос Израиля! Не случайно какой-нибудь Зеленский обращается со своей речью к Израилю: он знает, что разделяет с ним определённую любовь к свободе. И на этом я перехожу к чтению Мегилат Эстер. Мегилат Эстер — это и есть развёртывание тайны истории еврейского народа среди народов. Ведь когда задают вопрос: «Где Эстер упоминается в Торе?» — отвечают: «А Я сокрою, сокрою лицо Моё в тот день» — ве-анохи а-стер астир панай ба-йом а-ху (Дварим, 31:18).

Б-жественное Провидение скроется, наденет маску. Мы его не увидим. Имя Ашем не упоминается в Мегиле, его там нет, — но это не значит, что Его нет: Он постоянно присутствует в Мегиле. Ведь всякий раз, когда мы читаем а-мелех, «царь», — за исключением начала: «И было во дни Ахашвероша», того, кто царствовал от Индии до Эфиопии, до Куша, над ста двадцатью семью областями, — все остальные упоминания «царя» относятся к этому Б-жественному Провидению, к Владыке вселенной, Который присутствует в этом мире. Но мы Его не видим. Почему? Потому что у нас нет ключей к такому видению Б-га, выходящему за пределы того, что может открыть нам текст через Авайю.

Авайя — вы знаете, что есть два способа постигать Б-га. Первый — в имманентном, то есть через творение. И этот способ нам очень близок, потому что мы сами можем притязать на титул Адон, господин. Адон — мы хотим властвовать над вещами. Мы хотим суверенитета, мы требуем его. И если, в сущности, мы притязаем на некоторую власть, на весомое могущество, — что ж, эту власть нельзя присвоить себе, потому что она станет авода зара, идолопоклонством. Её нужно разделить со всеми. Но, разделяя её со всеми, нужно считать её даром, исходящим от Того, Кто властвует над всем, Кому подвластно всё и Кто управляет миром. Ибо есть Б-г-Творец и Б-г Откровения: Б-г внешний, в силах природы, и Б-г внутренний, в человеческом сознании.

Итак, внести это сознание в природу и перейти от маамар, творящего слова, к слову откровения, — это духовный путь, требующий огромной энергии. Ведь человек действительно не может утверждать свою власть, свой аднут — сегодня мы сказали бы: свою ДНК — сам по себе. То, что его создаёт, что его ткёт, на чём он стоит, исходит исключительно из Йуд-Кей-Вав-Кей. Это другое постижение Б-га, и это постижение Б-га как Йуд-Кей-Вав-Кей — внутреннее постижение Б-жественного в человеке. Это дмут, подобие. Так вот, об Эстер задавались вопросами, потому что теперь мы среди народов. Когда разворачивается эта история? Мнений несколько, но самое вероятное, самое верное относит её к началу строительства Второго Храма — к возвращению еврейского народа из изгнания. Но это возвращение не становится массовым. Сионистское движение в тот момент очень слабо: лишь пятьдесят тысяч евреев совершают алию в Страну Израиля, желая вернуть стране её прежний облик. И из-за соперничества — опять-таки — строительство Храма, который хотели восстановить, останавливается. И, как я сказал раньше, всякий раз, когда останавливаются в пути, потому что задаются вопросом, верным ли путём идут, — появляется Амалек. Впервые Амалек появился на пути между Исходом из Египта и откровением Б-га на горе Синай.

И вот народ спрашивает: а действительно ли Предвечный с нами? Ведь если Предвечный с нами и присутствует среди нас, то на нашем пути не должно быть трудностей; всякий раз мы должны получать то, чего желаем, — поддержку, помощь — и быть уверенными в победе над любым препятствием, какое может возникнуть. Однако ни одно событие в истории не может произойти без месирут нефеш — без акта полного самоотречения, коллективной преданности, самоотдачи. Именно это побуждает А-Кадош Барух Ху привести в движение весь Свой будущий замысел творения. И это подтверждается: без Моше не было бы Исхода из Египта; без Эстер не было бы избавления от заклятого антисемитизма Амана — то есть от проблемы уничтожения, от стремления уничтожить еврейский народ раз и навсегда.

И вот почему — поскольку Эстер завершает библейское повествование, и делает это женщина, — когда спросили, записана ли она в Торе, это был тот же вопрос, что задавали об Амане: записан ли Аман в Торе? И ответили: Аман — это а-мин: «Не от того ли дерева, от которого Я велел тебе не есть, [ты ел]?» (а-мин а-эц ашер цивитиха левилти ахоль мимену, Берешит, 3:11). Древо познания — это стремление человека утвердиться своим знанием, будто он может всего достичь, всё понять, будто он может всё подчинить власти разума, могуществу всесильного разума. Нет — это невозможно.

И тот же вопрос задали о Мордехае: где Мордехай в Торе? И нашли, что мор дрор (Шмот, 30:23) — это Мордехай. А что такое мор дрор? Аромат свободы. Дрор — это свобода, но это аромат. Это человек, способный выдержать любую ситуацию и твёрдо, без колебаний, утверждать свои убеждения — не будем пока говорить об иудаизме, я скажу о нём позже, — свои убеждения перед лицом угнетающего мира, который подвергает его смертельной опасности. Такой человек и есть тот, кто способен продолжать, продлевать историю еврейского народа. Ведь чем заканчивается Мегила? «Ибо Мордехай-иудей…»

Да, Мордехай-иудей — это он ищет блага для своего народа; я читаю вам текст. Да, мишне ла-мелех Ахашверош: он заместитель царя Ахашвероша. Ну что ж — Эрику Земмуру остаётся лишь умерить свои амбиции! Можно быть только мишне ла-мелех Ахашверош, можно быть только заместителем. Заместитель царя Ахашвероша, «велик у иудеев и любим множеством братьев своих», уважаемый и признанный всеми этими народами, «ищущий блага своему народу и говорящий о мире для всего потомства своего» (Эстер, 10:3). Это тоже тайна. Где Эстер? Что с ней стало? Ведь кто в конечном счёте спас еврейский народ? Не Мордехай. Мордехай поднял тревогу, а спасла народ женщина, Эстер, — та, что в конце концов пожертвовала своей жизнью, чтобы жить с Ахашверошем.

Она обрекла себя жить с Ахашверошем, и больше мы о ней ничего не слышим. Что с ней стало? Да, это тоже вопрос. Итак, мы отстояли свои ценности, царь Ахашверош нас признал, — но мы остаёмся придворными евреями, подданными Ахашвероша: ахти авдей Ахашверош анан, «мы всё ещё рабы Ахашвероша» (Мегила, 14а). Вопрос серьёзный. Значит, свободы мы не обрели. Мы не взяли посох странника, чтобы вернуться в свою страну; мы приспособились к положению среди народов, потому что они нас признали. И тогда вам станет понятен вопрос, который задали наши мудрецы. Раз мы обязаны праздновать Пурим каждый год — ведь так написано, — можно было бы подумать, что праздник Пурим ограничен определённым периодом или что его следует праздновать только в изгнании, но не в Стране Израиля, после того как мы вернулись в страну.

Нет. Нам сказано: лекайем эт йемей а-Пурим а-эле бизманеэм, «утвердить эти дни Пурима в их время» (Эстер, 9:31) — мы должны исполнять празднование, праздник Пурим, память о Пуриме в своё время, в каждом поколении, в каждой семье. «И эти дни Пурима не отменятся у иудеев, и память о них не прекратится у потомков их» (Эстер, 9:28). Но постойте: «их потомки» и «иудеи» — это одно и то же? Конечно, когда ты говоришь мне ло яавру ми-тох а-Йеудим, «не отменятся у иудеев», — я понимаю. Нет: Йеуди — это определение еврейского народа в изгнании. Мы — иудеи в изгнании. Откуда это имя? От колена Йеуды. Прекрасно — ведь именно Иудейское царство было изгнано последним. Колена Израиля рассеялись, и мы утратили всякое знание об их следах, которые с трудом находим сегодня. Но у нас есть другое имя. Когда мы возвращаемся в страну, мы уже не Йеудим, мы — Израиль, мы — исраэлим.

А Израиль — это нечто иное. Ведь Израиль — это Сар-Эль, борющийся за Б-га. Но эту борьбу за Б-га мы не можем вести открыто среди народов; мы можем вести её, лишь обретя вновь свою национальную идентичность. И всё же, даже обретя вновь свою национальную идентичность, мы должны праздновать, должны продолжать праздновать Пурим — настолько, что наши мудрецы утверждают: если бы все праздники исчезли, Пурим не исчезнет. А раз Пурим не исчезнет, значит, он гораздо важнее Песаха. Но ведь Песах — это отправная точка рождения еврейского народа, истории еврейского народа, это выход к свободе, — тогда как в Пурим мы остались рабами императора Ахашвероша.

Нет — но есть нечто, чего мы достигли в Пурим и чего не достигли в Песах. Там речь шла о том, чтобы принести в жертву египетского идола; то есть мы вышли из авода зара, вышли из чужих культов. А вы знаете, есть такое определение: всякий, кто отвергает идолопоклонство, по определению называется иудеем (коль а-кофер ба-авода зара никра Йеуди, Мегила, 13а). Это верно для евреев диаспоры; это неверно для евреев Израиля. Для евреев Израиля, чтобы быть евреем, недостаточно отказаться от служения авода зара — может быть, стоит напомнить об этом нашему министру по делам религий. Здесь нужно сделать нечто иное, осуществить через себя нечто иное.

Так в чём же особенность Пурима? Особенность Пурима в том, что мы перешли за ступень знания и находимся в состоянии по ту сторону знания. А по ту сторону знания нет различия между добром и злом. Там Б-жественное присутствие пребывает и в добре, и во зле, и в нечистом, и в чистом, и в запретном, и в дозволенном. Но если Б-жественное присутствие пребывает там, в нечистом, как и во зле, это значит, что в конечном счёте и Аман — актёр, выведенный на сцену Тем, Кто управляет всей этой международной пьесой человечества.

Это значит, что и великие тираны этого мира — тоже актёры, движимые этим Б-жественным присутствием среди народов. А это состояние по ту сторону знания, к которому еврейский народ приходит через Пурим, — как мы его празднуем? Состоянием опьянения. В состоянии опьянения мы действительно оставляем разум в стороне. Мы уже не проводим мысленных разграничений, не занимаемся анализом, не расчленяем вещи. Мы знаем, что живём под маской, что живём в полумраке. И почему всякий раз, когда нам нужно провозгласить единство Б-га, мы закрываем лицо рукой и закрываем глаза? Потому что это единство, которое мы принимаем на себя, мы не способны постичь, не способны понять. Оно — по ту сторону этого знания.

А доступ к этому знанию открывается путём Эстер. Ибо обратите внимание: в Мидраше Зрубавеля есть интересный отрывок, а именно: в конце времён во главе еврейского народа будет стоять женщина, которая будет всем управлять. Почему женщина? Потому что именно она интегрирует все элементы культуры, все течения мысли, — а эти течения мысли действительно рассеяны среди народов, — через женское начало. Вспомним, что таков был замысел фараона: уничтожить мужчин и оставить только женщин, просто чтобы пропустить весь еврейский гений через египетское лоно и призвать это Б-жественное присутствие стать постоянным, непрерывным среди народов, — тогда как до сих пор оно лишь микре, случай: оно лишь случайно, эпизодично, продиктовано событиями, а затем переживает перемещения, масаот (странствия), из эпохи в эпоху, но не является постоянным. В этом и различие между пророком Израиля и пророком народов. Пророк народов пророчествует время от времени; пророк Израиля — это тот, кто пребывает в постоянстве откровения Б-жественного голоса.

Итак, мы не можем приступить к тексту Мегилы, не уяснив прежде цель: вернуть это Б-жественное присутствие, которое Эстер оставила среди народов, в ограде, как залог, — но которое не было использовано достаточно во благо, — вернуть его и принести обратно к нам; задать ему траекторию и обеспечить его постоянство. Ибо у народов есть […], а еврейский народ, живя среди народов, исполняет призвание, выполняет роль — роль воспитания или, по крайней мере, раскрытия ценностей через то, что он ежедневно привносит нового. Ведь тот переход, о котором я говорил, — от слова, которое преображается в дибур, то есть от науки, которая переливается в духовное и которая, в сущности, возвращает все элементы творения к их духовному источнику, — это то, что мы делаем посредством корбана (жертвоприношения). Что такое жертвоприношение? Жертвоприношение — это возвращение всех элементов: неживого, домем; цомеах, растительного; хай, живого, животного; и человека, — возвращение их, возвышение их в пламени очищающего огня.

Это тот огонь, о котором мы тогда говорили, — восходящий, устремлённый ввысь: вернуть его к источнику, к слову, которое его сотворило, к дыханию, которое дало ему жизнь. Что ж, именно это, в сущности, и призван делать человек среди народов. Но это должно осуществиться во что бы то ни стало, любой ценой. Именно это Мордехай говорит Эстер. У Эстер наступает минута колебания: «Я не могу предстать перед царём народов, если меня не позвали». И Мордехай говорит ей: берегись — если ты не явишься сама, если ты сама не сделаешь эту работу, знай, что спасение еврейского народа придёт из другого места.

Что это значит? Это значит, что оно придёт от народов, от ситра ахра, другой стороны. Но с другой стороны — как это произойдёт? Через шоа, катастрофу. Шоа — это тогда угроза, которая отсекает бо́льшую часть народа и оставляет в живых лишь немногих. И тогда Эстер преодолевает свои сомнения, колебания, страхи и говорит: ка-ашер авадети авадети, «а если погибнуть — погибну» (Эстер, 4:16). Раз нужно пожертвовать собой ради этого народа, то, как сделал Моше, — «а если погибнуть — погибну» — я исчезну из этого мира, олам а-зе; я пожертвую своим олам а-ба, своим Грядущим миром, чтобы спасти еврейский народ. Ибо Эстер действительно ещё не сказала своего последнего слова.

Мегила остаётся открытой; она остаётся развёрнутой, раскрытой на протяжении всего чтения, потому что она принесёт иной способ читать события, истолковывать их и преодолевать, — ведь интуиция, живущая в женщине, сильнее. Это пророческое измерение женского начала, которое позволяет ей постичь интуицией то, что лежит за пределами логики. Вот почему работа Эстер ещё не завершена; она простирается до конца времён. Она вернётся — вернётся, чтобы завершить начатое. Речь идёт об Эстер, той, что будет руководить народом перед приходом Машиаха. Вот что открывается, когда охватываешь взглядом всю Мегилу, — ведь эту Мегилу можно было бы свести, как это делают библейские критики, к любовной интриге, обычной для дворцов того времени, для царских дворов, для придворных дам, не так ли?

Но заметьте: конечно, там есть сговоры одних и других, подозрения одних и других. Аман мстит; Ахашверош мстит своей жене, которая отказывается ему повиноваться. Он берёт другую жену, которая, напротив, идёт к нему, не будучи позванной. И люди отчасти воспользовались персидскими именами — Мордехай — Мардук, Эстер — Иштар, — чтобы сказать, что в конечном счёте это ассимилированные евреи, придворные евреи, отказавшиеся, отчасти отказавшиеся от своих еврейских имён, живущие во дворце и получившие должности, которые они хотят сохранить любой ценой.

И это возбуждает зависть некоего Амана, который любой ценой хочет от них избавиться. А Мордехай играет роль агента «Моссада», разоблачая сговор неких людей, или покушение, которое готовят Бигтан и Тереш, двое царских слуг. Ими руководит Аман, а Аман хочет занять должность Мордехая, второго после царя, — для этого нужно любой ценой устранить Мордехая. А Мордехай — ло йихра ве-ло йиштахаве, «не преклонял колен и не падал ниц» (Эстер, 3:2): Мордехай не желает гнуть спину. А Эстер, которая, несмотря ни на что, готова подчиниться Ахашверошу, — для неё это царское повышение. Не буду на этом долго останавливаться, но вы поймёте, что ради подобной любовной интриги праздника бы не установили и не придали бы ему того значения, какое он имеет сегодня, — а именно: завершать историю народа.

Завершать историю еврейского народа. Ибо когда рабби Акива хотел разбудить своих учеников — которые были заняты своими пильпулим (диалектическими спорами), устали и начали понемногу засыпать, — он задал им вопрос: что было в ней? Что было в Эстер такого, что позволило ей царствовать над ста двадцатью семью областями? Нужно установить связь между Эстер и Сарой. Сара — её имя означает «княгиня». Сара — это та, что любой ценой защищала идентичность еврейского народа и не пошла ни на какой компромисс с Ишмаэлем. Она могла бы с этим примириться, но нет. Эстер — той же закалки. Сколько лет прожила Сара? Сто двадцать семь. И есть связь между её годами детства, её двадцатью годами юности и её ста годами: она всегда оставалась верна тому, на чём она, Сара, стояла, тому направлению, которое она избрала вместе с Авраамом.

Тот же дух разделяет Эстер с Мордехаем. Только А-Кадош Барух Ху остановил руку Авраама, когда тот собирался принести в жертву своего сына на жертвеннике, который он для него приготовил, — чтобы в своём рвении исполнить волю Б-га, — а А-Кадош Барух Ху этого не хочет, совсем не хочет. Если должен ты что-то принести в жертву — принеси в жертву свою животную природу, принеси в жертву своего зверя, своего ягнёнка, своего быка, — не приноси в жертву себя. Но у Эстер есть элемент жертвы, который осуществился в том, что она осталась во дворце царя Ахашвероша как заложница. Заложница народов, народов мира: есть еврейская женщина, удерживаемая в заложниках, еврейская личность.

А почему женщина? Потому что именно она, как я сказал раньше, может принять все элементы других народов, все культуры, отфильтровать их и вернуть к их источникам, как мы делаем это с корбаном. И при наступлении конца времён речь пойдёт именно о том, чтобы собрать все элементы культуры, очистить их от шлака и вернуть их в родной дом. Вот главная тема Мегилат Эстер. Пока она остаётся тайной, потому что мы сами не понимаем. Мы сами не знаем. Но мы делаем это с убеждённостью, превосходящей нашу логику, превосходящей наш разум. Мы только и делали, что страдали среди этих народов, именно потому, что они хранят в себе это Б-жественное присутствие через Эстер. Они хранят его; у них есть ценности, хотим мы того или нет. Эстер посеяла эти ценности в еврейском народе через женщин, одну за другой. Именно женщины обеспечили эстафету, переход между Египтом и Вавилоном, и персами, и греками, и Римом, — и нам предстоит искать того Машиаха, который сидит у ворот Рима и перевязывает свои раны. Когда он действительно исцелится и сможет снова ходить как должно, тогда мы завершим путь, завершим историю. Так вот, когда наши мудрецы задались вопросом — когда бывает два месяца Адар, — в каком месяце праздновать Пурим: в Адар Алеф или в Адар Бет?

Можно было бы подумать, что его скорее следует привязать к первому, потому что таков естественный, обычный ход календаря, и он ближе всего к дате Моше, освободителя еврейского народа. Ведь вспомните: Моше родился седьмого Адара и умер седьмого Адара, — а значит, если бы Моше не родился обрезанным, ему сделали бы брит мила пятнадцатого Адара, то есть в день Пурима. Следовательно, учитывая тождество миссии и пути Эстер и Моше, было бы совершенно естественно праздновать его в Адар Ришон. Но наши мудрецы предпочли иное: приблизить его к Песаху, привить его к Песаху. Ибо в Песах, как я сказал раньше, мы родились с понятием свободы, — тогда как историю Эстер мы этим понятием свободы не завершили. Скорее, мы в каком-то смысле передали сознание Б-жественного присутствия другим народам — прежде всего мусульманскому миру, миру Ишмаэля, и миру Эсава, — потому что бо́льшую часть времени бо́льшая часть еврейского населения в изгнании находилась именно там, а не в пределах других религий, других культов.

Но там в каком-то смысле есть ценности, которые мы разделяем, которые у нас общие, — и это потому, что мы оставили их у них на хранение. Ибо, говорит Талмуд, где собраны шестьсот тысяч евреев, там Б-жественное присутствие избирает себе обитель, поселяется там. То есть это мы притягиваем это Б-жественное присутствие и разделяем его с другими народами; а другие народы пользуются им, когда преследуют нас, — чтобы занять наше место и привить себя к нашей истории или присвоить себе нашу историю. Вот так это и происходит. Посмотрите, как сегодня Украина притязает на еврейские ценности свободы и так далее, взывает к ним, — ко всей истории еврейского народа, ко всей солидарности еврейского народа, ко всему, что пережил еврейский народ и что украинский народ в каком-то смысле переживает сейчас.

Итак, наши хахамим (мудрецы) сказали, что это должен быть Песах, — что именно Песах должен завершать историю еврейского народа феноменом свободы, вновь обретённой внутри человечества. Я вижу, что уже 20:58, но уверяю вас, что я ещё даже не начал свой урок о Мегилат Эстер. Что ж, если у вас есть вопросы — пожалуйста.