Ваишлах — трагедия Дины

Сегодня — вернее, этим вечером — мы подходим к главе о Дине, дочери Леи. Она следует сразу за открытой борьбой Яакова с Эсавом, потому что до сих пор всё происходило бе-мирма, хитростью. С самого рождения в Яакове живёт стремление идти по следам Эсава, потому что Эсав вовлечён в мир реальности, повседневной жизни, и задача в том, чтобы черпать из этой энергии, из этих сил, чтобы справляться с жизненными трудностями. Не всё решается в стенах — в четырёх стенах ешивы, дома учения; всё воплощается в общественной жизни. Но этому стремлению угрожает Эсав, который хочет полностью владеть положением, подчинить Яакова своей власти и отнять у него первородство. И вот Яакову, чтобы отстоять своё первородство, приходится хитростью получить у Эсава бхору — право первородства — и благословение. А затем он бежит от Эсава: он не может противостоять ему, он чувствует себя совсем маленьким, бессильным перед ним. И он находит убежище у Лавана. Но и у Лавана возникает та же беда: Лаван хочет всем распоряжаться, всем руководить, всё направлять и не даёт Яакову следовать собственным духовным путём.

И там тоже Яаков борется хитростью, так же как и Лаван, — кто кого перехитрит. И в конце концов Яаков вынужден бежать от Лавана; они угрожали друг другу. И тогда этому бегству приходит конец. Яаков решил встретиться с Эсавом лицом к лицу, добиться признания, чтобы его приняли таким, каков он есть, — противостоя Эсаву […]. И вот что происходит теперь: когда его спросят, он действительно назовёт своё имя — «Яаков». Да, он и впрямь Яаков: он прибегает к хитрости, обходит препятствия, он не прямодушен, не ясен. Но отныне у него будет титул, признание под именем Израиль — яшар Эль, прямой перед Б-гом.

Наконец он получает то, чего хотел, чего всегда желал: признание Эсава, а через это признание — и возможность пользоваться потенциалом Эсава. Он вобрал его в себя, овладел им и больше от него не бежит. Теперь Эсав даже хочет пройти с ним часть пути, а Яаков говорит ему: «Нет, сейчас не время. Я пойду медленно, мне ещё предстоит долгий путь», — ва-ани этнахала ле-итти… ад ашер аво эль адони Сеира: «я пойду потихоньку, своим шагом… пока не приду к господину моему в Сеир». Это — в конце времён, когда свершится окончательный суд над Эсавом и на земле утвердится царство Б-га. Итак, путь теперь открыт. Но когда это происходит? Это происходит, когда у Яакова родился одиннадцатый ребёнок — Йосеф. Именно через Йосефа — кейван ше-нолад сатано шель Эсав, «как только родился противник Эсава», говорит еврейское предание, — противник Эсава родился вместе с Йосефом. Иными словами, сила противостоять Эсаву обретает очертания с приходом Йосефа в мир.

Что же добавляет Йосеф? Это интересно, потому что на прошлой неделе мы говорили о Рахели и Лее, которые должны были поделить между собой детей Ицхака и Ривки — а именно Эсава для Леи и Яакова для Рахели. Но Лея не была довольна таким разделом и хотела заполучить Яакова. Она сделала всё; она тоже была соучастницей. И здесь есть мирма, и здесь есть хитрость — хитрость со стороны Лавана, хитрость со стороны Леи, — чтобы завладеть Яаковом. И таким образом Яаков через союз с Леей и Рахелью вобрал в себя потенциал Эсава, который изначально был долей Леи, и потенциал Рахели, — и это совершенное равновесие. Теперь мы можем строить; теперь мы можем помыслить Бейт Исраэль, или Бейт Яаков: дом Яакова с двенадцатью рёбрами, не допускающими внутрь ничего чужого. Но центр тяжести этого дома с двенадцатью рёбрами, с двенадцатью опорами, плотно замкнутого со всех сторон, — его центр тяжести — это женское начало. И это женское начало — Рахель и Лея, ашер бану штейхем эт бейт Исраэль, «которые обе построили дом Израиля».

Под Рахелью и Леей, «которые обе построили дом Израиля», следует понимать потенциал Эсава и потенциал Яакова, потенциал Леи и потенциал Рахели. И Яаков действительно торжествует; может начаться новый путь. Но именно здесь всё пойдёт не так, как хотелось бы. Его путь отмечен печальными событиями — начиная с трагедии дочери Леи и борьбы, сражения, которое братья ведут, чтобы отомстить за поругание сестры. Далее у нас возникает проблема с любовью Яакова к Лее. Лея делает всё, чтобы дать Яакову потомство, ведь каждый раз текст говорит ва-телед ле-Яаков, «и родила Яакову». Можно подумать, что все дети, которых она рожает, нужны лишь для того, чтобы понравиться Яакову, завоевать его, удержать его. Но когда она производит на свет Дину, ничего не сказано.

Ни слова о зачатии, никакого обоснования имени. После шести сыновей родилась дочь: ва-тикра эт шма Дина — «и нарекла ей имя Дина», от слова дин, «суд, справедливость». Она восстановила справедливость для самой себя. Она сказала: что ж, я сделала всё, что должна была сделать, чтобы утвердиться перед мужем, — ведь в конце концов и меня саму навязали Яакову. Да, поначалу было своего рода принуждение. Так вот, случай Дины той же природы, только здесь применяется сила, а там применялась хитрость. Мы ещё вернёмся к этому. Но возникает вопрос: зачем Тора излагает перед нами эти печальные события? С какой целью? Зачем пятнать дом Яакова?

Грязное бельё стирают в кругу семьи — так лучше бы и не выставлять его напоказ! Другие стихи рассказывают нам: ва-ишкав Реувен эт Билха пилегеш авив — «и лёг Реувен с Билхой, наложницей отца своего». Он вмешался в интимную жизнь отца; это злоупотребление. Затем смерть Рахели и эти дети Леи, носящие имена, призванные обольстить мужа. К счастью, они не спрашивают у матери, что означают их имена, потому что тогда они почувствовали бы себя обделёнными во всех отношениях — и в любви отца, и в том, что они лишь запасной вариант до прихода того ребёнка, которому предстоит родиться, — Йосефа. Йосеф — предмет любви Яакова после ухода Рахели. Это ревность, которая оправдана, и нужно немного проникнуть в душевный мир детей Яакова, чтобы понять: нелегко признать, что Йосеф — избранный сын всей семьи, когда он всего лишь одиннадцатый по счёту.

А впоследствии, когда Йосеф исчезает, любовь снова переносится на сторону Рахели. Это можно понять. Так вот, Мидраш сообщает нам любопытную вещь. Йосеф на самом деле был зачат Леей, а рождён Рахелью, Дина же была зачата Рахелью, а рождена Леей. Здесь своего рода история с суррогатной матерью, так что, подобно тому как произошла передача энергии между Рахелью и Леей, так же, как ни парадоксально, произошёл обмен и на уровне детей — Йосефа и Дины. А всё потому, что Лея не могла допустить мысли, что она даст семерых детей, а вклад её сестры будет всего один ребёнок — в сравнении с пилагшим, наложницами Билхой и Зилпой, у каждой из которых было по двое детей. И тогда она сказала: нет, я не хочу седьмого сына; я хотела бы дочь, а преимущество ребёнка, которого я ношу, я уступаю моей сестре Рахели.

И вот так Йосеф — Йосеф, имя которого означает «прибавить, прибавить ещё», — стал совместным плодом двух матерей, Леи и Рахели; и Дина точно так же. Иначе говоря, зачатие ребёнка не лишено значения: так или иначе оно оставляет свой след. И Йосеф несёт в себе эти два свойства, эти два качества […]: у него есть достоинства Рахели и Леи, составляющие саму сущность Рахели и Леи. Но с другой стороны есть Дина. Йосеф унаследовал черты своей матери: у него та красота — и физическая, телесная, и духовная. С Диной то же самое, только текст об этом не упоминает: она прекрасна, она производит впечатление. Но её красота и стала причиной её печальной участи.

Причиной её печальной участи — почему нам это сообщают? Потому что Дина кое-что унаследовала и от матери. Текст говорит бат Лея: «Дина, дочь Леи, которую она родила Яакову». И в дальнейшем тексте — здесь она бат Лея; позже она бат Яаков, дочь Яакова; и она ахот, сестра. Почему здесь «дочь Леи»? Потому что у Леи был образ действий, который был не вполне сдержанным. […] Уста Дины словно зашиты: она не говорит, не проявляет себя, её почти не замечают в этом строении из всех детей, всего дома.

На её счету лишь один поступок: она вышла. Она идёт не к юношам города Шхема; она немного смотрит, как одеваются девушки, каков их образ жизни. Но в этом нет вожделеющего взгляда: речь о том, чтобы оценить и вдохновиться. […] Только что я говорил о Лее. Видите ли, когда Лея выходит навстречу мужу, возвращающемуся с поля […], она выходит навстречу мужу, прежде чем он войдёт в свой дом: «Я наняла тебя за мандрагоры сына моего». И так она обольщает — или убеждает — Яакова прийти к ней.

Мы не одобряем таких поступков […]: женщина не должна преследовать мужа, не должна повелевать его любовью. Поэтому то, что ставится в укор матери, ставится в укор и дочери. Она вышла — она тоже вышла. Но будьте внимательны: наши мудрецы решили этот вопрос не так. На самом деле, как я уже сказал, она была необыкновенно красива, и Шхем был пленён её красотой. Её тщательно оберегали, хорошо защищали. Яаков боялся за неё и оберегал её так, что при встрече с братом Эсавом поместил её в сундук, укрыл так, чтобы Эсав не мог её увидеть, потому что боялся, что Эсав её заберёт. Однако Тора этого не одобряет, а именно: если бы ты не утаил её от Эсава, ты, быть может, привлёк бы его на сторону дома Яакова, и она не стала бы жертвой этих надругательств со стороны Шхема. Да, дочери, безусловно, нужна защита, шмира, но нельзя её запирать. Нужно позволить ей утвердить себя, защищаться собственными силами; нужно помочь ей выстоять. Иначе обратная реакция будет в том, что она захочет любой ценой покинуть дом.

Как жаль. И тогда она попадает в ловушку других, которые пользуются случаем, дают волю своей мощи, своей силе, своему животному влечению и завладевают драгоценным камнем, который так тщательно прятали. Так что Яаков не свободен от всякой критики в том, что переживает Дина. Мы не слышим её — совсем не слышим. Мы не знаем, что она думает о Шхеме, не знаем, что она думает о братьях, не знаем, что она думает о Яакове. Она — «дочь Яакова», «дочь Яакова». Почему? Просто потому, что ей так хотелось утвердить себя как саму себя и быть тем центром тяжести семьи; но пока ей этого не позволили — не позволили.

Кстати, именно поэтому — ве-Яаков шама, «и Яаков услышал», — когда Шхем совершает над ней насилие, а Яаков узнаёт об этом и молчит, это момент, чтобы пересмотреть всё воспитание, которое он дал дочери, пересмотреть все события и спросить себя: не согрешил ли я сам? Да, потому что иногда мы настолько праведны, что думаем, будто никакая беда нас не постигнет. […] Яаков сказал Лавану: ве-анта би цидкати — «я человек праведный, и мои дела могут засвидетельствовать мою честность». Не следует хвалиться тем, что делаешь; то, что делаешь, должно быть ле-шем шамаим, во имя Небес. Это первый пункт. Далее, нужно знать: если даёшь обет, его нужно исполнить, иначе за это поплатятся дети.

[…] Яаков обещал, что если вернётся целым и невредимым в Землю Израиля, к своему отцу, то воздвигнет жертвенник, чтобы принести жертву своему Творцу. Он этого не сделал, и вот почему между его возвращением — моментом его возвращения — и приходом к отцу происходит целая череда печальных событий. Это был второй пункт. Третий — Яакову не удалось уравновесить своё отношение к детям Рахели и детям Леи. Вот три отрицательных пункта, которые наши мудрецы связали с трагедией Дины. А что касается её самой, то когда о ней упоминается во втором стихе, текст говорит ота, «её», — а не по имени. […] Как я вам говорил, он — Шхем, сын Хамора, — князь той земли.

Это значительная фигура, а значит, такой союз — повышение положения. […] Взять в жёны девушку извне, что давало полноправное гражданство в стране, — это было повышение. Текст здесь говорит: будьте внимательны. Эта глава выдвигает на первый план и явление ассимиляции еврейского народа — то, что он меньшинство, особенно когда он не устроен и не признан в своей стране, и что он хотел бы так или иначе воспользоваться […] среди народов, чтобы добиться признания, эмансипироваться, раствориться. Такие попытки ассимиляции мы видели с Сарой, с Ривкой, в Египте […], когда было настоящее стремление завладеть самим лоном народа. У Лавана ничего подобного не произошло.

Но у Лавана было стремление присвоить своих детей и внуков, когда он говорил: дочери — мои, сыновья — мои, и всё материальное добро, которым ты располагаешь, — я могу тебя его лишить, могу его забрать. Молчание Яакова можно понять и под другим углом: что случилось, то случилось, не так ли? И не лучше ли постараться сгладить острые углы, найти способ жить в согласии с окружающими народами? Это дети перенимают эстафету у отца. И знайте, что власть отца с того момента, как он наконец одержал верх […] и отныне прочно утвердился […].

Почему они идут? Потому что власть этих детей отчасти вытесняет его собственную — в какой-то мере потому, что она движима пережитыми обидами. И действительно, в переговорах с отцом Шхема, Хамором, — который хотел бы глубоко войти в обычаи семьи Яакова и во имя этого согласия совершить милу, обрезание, над собой и над всеми своими подданными, что, по сути, есть поступок, ни к чему больше его не обязывающий, — он открывает шлюзы, размывая ту непроницаемую отделённость, которую хотела бы сохранить семья Яакова. Здесь проявляется стремление ко всеобщему сосуществованию — жить всем вместе, одним бок о бок с другими, так чтобы религиозные ценности не были непреодолимой преградой. Яаков, как ни парадоксально, молчит; говорят за него […] его дети.

Бе-мирма — хитростью. Всё время проступает эта черта хитрости: они говорят, мы готовы согласиться на такое положение дел, если вы совершите обрезание. Обрезание [для них] ничего не значит, это правда. И действительно, на третий день, говорит текст, подданные Шхема страдают — не от хирургической операции: они страдают от того, что поддались этому искушению, и так или иначе выразили своё неприятие. И вот почему дети Леи, родные братья Дины, [поражают] весь город Шхем — поступок, который тоже вызывает споры […], в смысле дикости других. Ведь Яаков в тот момент ничего не говорит, не выражает никакого осуждения. Он сделает это в конце своих дней, он осудит Шимона и Леви. Но пока, когда он возвышает голос, то лишь чтобы сказать: послушайте, вы подвергли меня опасности истребления, потому что нас совсем мало, а они — множество. Посмотрим, что они в конце концов со мной сделают — истребят меня. Вы не подумали, не поразмыслили […]. Да, это правда, правда, что так не поступают — чтобы ребёнка, дочь, подчинили чужой воле.

Правда и то, что Дина не сказала, получила ли она удовлетворение от тех отношений, которые Шхем имел с ней, ведь ва-йедабер аль лев ха-наара — «и говорил он к сердцу девицы»: он старался завоевать её потом. Прежде он её не завоевал, но потом пытался завоевать, чтобы она согласилась. На самом же деле наши мудрецы сказали, что Дина покинула тот дом лишь с трудом, потому что в течение […] она находилась в доме Шхема. И когда пришли её освободить, её пришлось принуждать. Она уже не хотела уходить; она говорила: я покоряюсь своей судьбе — если я выйду отсюда, никто меня не захочет, и я никогда не смогу […]. И тогда Шимону, её брату, пришлось пообещать [жениться на ней], чтобы она пошла за ним, и будто бы от этого родился ребёнок: Шауль бен ха-Кнаанит — да, Шауль, сын ханаанеянки, той, что в конце концов переняла ханаанские нравы. А согласно Мидрашу, Шимон похоронил её в земле Ханаана; и другой мидраш тоже […].

Нет — будто бы она родила дочь, и эта дочь оказалась в Египте как приёмная дочь жены Потифара […], — и круг замыкается, петля смыкается. Осталась ли Дина в семье или умерла преждевременно вследствие этого трагического события — мы не знаем. Текст молчит. И даже Яакова тревожит лишь то, что под угрозой оказалась его собственная жизнь? Но как оправдать случившееся? […] Ты хотел в каком-то смысле договориться с ними, найти выход, — но ведь он с самого начала обошёлся с ней как с блудницей: разве это честь дома Яакова? […] Среди того, что ставится Яакову в вину, было отмечено и подчёркнуто, что причина была просто в том, что поначалу было некое […].

Это была всего лишь жизнь непризнанного меньшинства. Это была всего лишь жизнь гетто. Так что мы промолчим, мы примем это — и на этом глава о Дине заканчивается. К ней вернутся лишь в связи с осуждением, которое Яаков произносит в конце своих дней, из-за [угрызений совести по поводу] разграбленного города, где мужчины и женщины заплатили жизнью, скажем так, за поругание, нанесённое сестре Шимона и Леви. Не следовало ли выступить только против Хамора и Шхема? Но они опасались, что если убьют одного лишь правителя, население встанет на его защиту и поведёт против них беспощадную битву.

И поэтому они предпочли заставить умолкнуть всё население. Это один из способов действовать. Есть здесь […] — клей хамас мехеротейхем, «орудия насилия — их оружие». «С их собранием да не соединится честь моя». «Разделю их в Яакове и рассею их в Израиле» […]: ни надела земли, ни удела, как у других колен. И это правда: они рассеяны среди еврейского народа, а удел Шимона — анклав внутри удела Йехуды, так что удел Шимона неопределён, отчасти поглощён Йехудой. Но то, что впоследствии придало этому отцовскому осуждению Шимона и Леви самый острый смысл, — это то, что Шимон, который мстил за поругание своей сестры Дины, потому что она будто бы была осквернена Шхемом, сам поддался соблазну дочерей Моава. Он даже хотел подать пример всем коленам, выставляя себя напоказ, открыто выставляя свою страсть […]. И это полное осуждение: зачем ты так яростно мстил за то поругание, если потом попадаешь в ловушку дочерей Моава и становишься образцом поведения для других? А Пинхас, потомок рода Леви, остаётся верен своей линии поведения: он не терпит поведения того главы […].

[…] Его звали Зимри бен Салу. Что же касается Леви, то именно отсутствие нахалы, отсутствие владения, сделало его нахалат Ашем — впоследствии он стал уделом Ашема, и именно ему предназначено быть воспитателем еврейского народа. Вот — на этом я закончу своё размышление об этой главе. Если у вас есть вопросы… — Да, квод ха-рав. Добрый вечер, квод ха-рав. Да, у меня три небольших вопроса. Вы говорите о поругании Дины и о Шхеме и о том, что Яаков прежде слишком оберегал Дину от Эсава. Но разве не в том роль родителя, чтобы защищать своего ребёнка от непосредственной опасности? Что он может знать о том, что случится позже?

Он должен видеть ситуацию такой, какова она в момент, когда возникает. Это первый вопрос. Второй вопрос касается детей Леи и Рахели. В каком-то смысле он послал Йосефа на смерть. И я не слышал, чтобы Яаков сделал что-то особенное для Биньямина. Если не считать его любви к Йосефу, о которой сказано не раз, в чём же он так обделил детей Леи? Мы ведь не слышим, чтобы он проводил так уж много времени с Биньямином, — не помню, чтобы об этом говорилось. И последний небольшой вопрос — общий. Сказано: титен эмет ле-Яаков, «даруй истину Яакову», а вы говорили о нём как о человеке, живущем хитростью, вся жизнь которого проходит в хитрости.

Это всё-таки несколько противоречиво. — Итак, с какого вопроса мне начать, с каких элементов, с какого слова? Начну со второго. Когда Яаков почувствовал, что потерял Йосефа, его душа перенесла свою любовь на второго ребёнка Рахели — Биньямина. Это Йехуда перед Йосефом восхваляет этого ребёнка вместо отца и говорит: «душа его привязана к душе его» — жизнь Яакова связана с Биньямином, словно тот — единственное средство к выживанию для Яакова. Подумать только! У него есть другие дети — есть ещё десять детей. […]

[…] Даже когда он собирает детей у своего ложа, мы не видим, чтобы он сказал им хоть одно слово ободрения или любви. Первый вопрос был об ошибке. Да, это верно: дочери нужна особая шмира, больше, чем сыну. Но мы говорили о крайностях такой шмиры, которая даёт ей расти в стерильной среде, не позволяя её личности утвердиться, […] решая за неё всё. Потому что так или иначе она выйдет на улицу, увидит, что там происходит, и если у неё нет понимания реальности — да, она попадёт в первую же ловушку. Третий пункт — истина: эмет. Первая буква — лоно, основа, — вместе с последней буквой и буквой средней.

А это значит, что истина — не одна линия, стоящая особняком, обладающая особым статусом в отрыве от всех прочих линий, всех прочих путей. Истина находится на перекрёстке всего; она — точка встречи всех этих линий, всех этих путей, из которых складывается наша жизнь. Просто постарайтесь оставаться в этом скрещении рук, которое совершил Яаков над детьми Йосефа, говоря: «Да, я знаю, что этот — старший, и знаю, что этот — младший, но младший и старший, Менаше и Эфраим, составляют единое целое в скрещении рук, в точке, где руки скрещиваются». И это истина: эмет ме-эрец тицмах, «истина из земли произрастёт».

Тора есть истина в том смысле, что она открыта свыше, сверху вниз, но это и та истина, которую мы призваны открыть сами. Это та истина, благодаря которой снопы всех детей приносят плод, несут в себе суть, — и при этом они умеют признавать друг друга и признавать центральный сноп, сноп Йосефа. Вот это, вот это и есть истина. […] Ишмаэль и Эсав? Жизненные элементы, которые соединяются в нас, приходят и от других. Нужно избегать этого понятия «отходов», потому что кожура — клипа, — поскольку она защищает плод, имеет смысл; в ней есть своя ценность.

Глубокий оптимизм иудаизма. — Замечательно. Тода раба. Спасибо. Доброго вечера. Шавуа тов. — Спасибо. Шавуа тов. — Большое спасибо. Шавуа тов. Тода раба. […]