Берешит Раба 39, часть 3: мудрость

Ману, можем начинать? Да, давайте. Добрый вечер всем, рад, что мы снова вместе. Постараемся продвигаться немного быстрее в комментарии к этому первому стиху Лех леха, потому что на нём можно было бы задержаться, остановиться, может быть, даже на два, на три месяца, а мне всё же хотелось бы перейти к другим темам, к другим аспектам. Итак, начнём. Этот текст мы уже рассмотрели — пожалуйста, переходите к следующему. Этот мы тоже прокомментировали в прошлый раз. Вот. Мы находимся в Берешит Раба, в разделе об Аврааме, о Лех леха. И здесь вступление к парше сделано стихом из Коэлета: «Мудрость — крепость для мудреца», — или: она составляет силу мудреца, — «больше, чем десять правителей, что были в городе» (Коэлет 7:19).

Что же это значит? Асара дорот ми-Ноах ве-ад Авраам — десять поколений от Ноаха до Авраама — ми-кулам ло дибарти им эхад: «ни с одним из них Я не говорил». Святой, благословен Он, говорит, что было затмение слова. На протяжении всех этих поколений Он ни с кем не говорил. А теперь — теперь Он открывается Аврааму и говорит ему: «Начни свой путь». Лех леха, «иди себе» — некоторые аспекты этого мы уже видели, повторять их пока не будем, и я перейду к следующему мидрашу, потому что это единое целое мысли. Рабби Азария патах — рабби Азария открыл стихом из Ирмияху, глава 51, стих 9: «Лечили мы Вавилон, но он не излечился. Оставьте его, и пойдём каждый в свою землю».

Рипину эт Бавель — мы пытались лечить, исправить Вавилон в поколении Эноша (я объясню это чуть позже), но он от этого не исцелился — в поколении потопа. «Оставьте его» — в поколении рассеяния, поколении Вавилонской башни. «И пойдём каждый в свою землю». Мидраш номер шесть, и на нём я остановлюсь: рабби Азария от имени рабби Ахи патах — он предложил следующее вступление от имени рабби Ахи: ахавта цедек ва-тисна реша, «ты возлюбил правду и возненавидел реша». Как перевести раша, реша и так далее? Мы ещё увидим, как это перевести; а пока передадим это по-простому, обиходным словом — «нечестие».

Аль кен мешахаха Элоким Элокеха шемен сасон ме-хаверейха — «потому помазал тебя Б-г, Б-г твой, елеем радости больше, чем твоих собратьев» (Теилим 45:8). Рабби Азария отнёс этот стих к Аврааму, к тому часу, когда Авраам молил — когда Авраам стоял, умоляя Б-га о милосердии к жителям Содома. Что там написано? «Не может быть, чтобы Ты сделал такое — умертвил праведника вместе с нечестивым, чтобы праведника постигла та же участь, что и нечестивого» (Берешит 18:25). Сказал рабби Аха: речь, диалог между Б-гом и Авраамом был таким. Ты поклялся, Ты сказал, что больше не наведёшь потопа на мир.

У-ма ата маарим аль ха-швуа? — что же Ты делаешь? Ты хитришь с клятвой, с обязательством, которое на Себя взял. Удивительно: водного потопа Ты не наводишь, а огненный — да, его Ты наводишь! Значит, Ты не исполнил Своей клятвы. Амар рабби Леви: ха-шофет коль ха-арец ло яасе мишпат. Рабби Леви предлагает нам переводить этот стих не как вопрос — «Неужели Судья всей земли не сотворит правосудия?» Нет, он говорит нам: ха-шофет коль ха-арец ло яасе мишпат — Судья всей земли, вот, Он не сотворит правосудия. Почему? Потому что если Ты хочешь, чтобы мир устоял, правосудия нет.

А если Ты хочешь правосудия, то мир не может устоять. Посмотрите, что может позволить себе человек веры, человек напряжённой духовности: бросить вызов Святому, благословен Он, бросить вызов своему Б-гу и сказать Ему: Ты держишь верёвку за оба конца — ат баи альма у-баи дина, Ты хочешь и мира, и правосудия, — сав лах хада минайху, возьми Себе одно из двух: Ты должен отпустить одно из них, отказаться от одного из них; а если Ты не пойдёшь на уступку, хотя бы на самую маленькую уступку, мир не сможет устоять. И здесь мы возвращаемся к применению стиха: ты сторонник правды, «ты возлюбил правду и возненавидел нечестие», и за это у тебя будет елей — елей радости — ме-хаверейха, больше, чем у всех твоих собратьев: ми-Ноах ве-ад эцлеха асара дорот — от Ноаха до тебя десять поколений — ми-кулам ло дибарти им эхад эла имха.

«И из всех них Я не говорил ни с кем, кроме тебя». Вот, я перевёл. Надеюсь, что перевёл хорошо и что вы следили за переводом. Теперь вернёмся к нашему тексту и посмотрим, какие идеи в нём изложены. Вы знаете, что этот мидраш относится к периоду между 600 и 1200 годами — с шестого по двенадцатый век. После Талмуда различные аспекты библейской экзегезы были собраны в Мидраш Раба. Вот почему мы видим разные подходы наших мудрецов в отношении этого мидраша. Итак, начнём с первого: ха-хохма таоз ле-хахам ме-асара шалитим ашер хаю ба-ир. Прежде всего сказано, что мудрость — крепость мудреца больше, чем десять шалитим.

Больше, чем десять правителей. Что такое мудрость? Наука ли это, знание природы? Нравственное ли сознание? То и другое вместе? Мудрость ли это ума? Мудрость ли сердца? Эмор ла-хохма ахоти ат — «Скажи мудрости: ты сестра моя» (Мишлей 7:4). Так Шломо приглашает нас вдуматься в само понятие мудрости. Сестра — не брат. Он мог бы сказать ахи ата, «ты брат мой», — нет: ахоти, «сестра моя». Хохма — женского рода, ей подобает ахот, и мы уже слегка коснулись этого слова ахот, которое ещё вернётся, потому что, когда Авраам будет представлять свою жену, он скажет ей: имри на ахоти ат, «Скажи, прошу, что ты сестра моя» (Берешит 12:13), — скажи, что ты моя вдохновительница; вот что он хочет ей сказать. Скажи, что ты, в сущности, цель моей жизни и что именно через тебя я в конечном счёте придаю смысл своему существованию.

Так вот, это слово ахот означает любовь — любовь, понимаете, свободную от всякого плотского желания. Её несёт чистая любовь к духовному, и это подлинное вдохновение к даат, к познанию. Это познание — моя сестра-близнец, оно сопровождает меня. Оно сопровождает меня, и это и есть хохма. Мы увидим, что эта хохма — мужское начало, тогда как бина, разумение, — женская стихия. Но внимание: бина питается хохмой, и одна без другой — это катастрофа. Нужно, чтобы обе поистине гармонично соединились. Итак, то, чем народ Израиля выделяется среди всех народов, — и именно к этому он стремится на всём протяжении этого непрерывного пути лех леха, — это то, что все остальные придут к признанию: ам хахам ве-навон ха-гой ха-гадоль ха-зе, «народ мудрый и разумный — этот великий народ» (Дварим 4:6).

Этот народ — народ, пропитанный мудростью, носитель мудрости, носитель знания. В этом его величие, и именно этим, так сказать, этот народ мог бы действительно выделиться среди других народов, независимо от своей численности, ничтожной по сравнению со всем человечеством. Ве-нахару элав коль ха-гоим — «и потекут к нему все народы» (Йешаяху 2:2): народы потянутся к еврейскому народу, видя в нём средоточие всего человечества и источник вдохновения всех религий, всех философий. […] Именно это Авраам отстаивал во что бы то ни стало и проявлял, потому что эта хохма сопровождала его в этом лех леха, в этом пути, благодаря которому это знание не исчерпывается никаким пределом и каждый раз порождает новое направление мысли; а порождая это новое направление мысли, оно прикасается к бесконечному, становится предметом откровения.

Ва-йомер Ашем эль Аврам — «И сказал Ашем Авраму». Почему? Потому что он проявил такую привязанность к хохме, что Святой, благословен Он, не мог не открыться ему. Решит хохма йират Ашем — «начало мудрости — страх Ашема» (Теилим 111:10); начатки мудрости — йират Ашем, страх Всевышнего. Почему страх? Следовало бы ожидать ахават Ашем — решит хохма ахават Ашем, любовь к Б-гу. Нет. Даже когда объясняешь, даже когда от тебя ждут ответа, не хочется на этом останавливаться: этот ответ верен hic et nunc, здесь и сейчас, он верен для нас. Завтра он, быть может, уже будет превзойдён, потому что его переосмыслят, переработают иначе. Но именно это — именно это и есть общение с бесконечным через мир маамарот, мир речений творения, и мир диброт, слов откровения. Йира сдерживает; ахава, напротив, мобилизует. Сказанное — решит хохма йират Ашем — означает, что начатки мудрости нужно видеть в их цели: они будут ещё сильнее побуждать переходить к новым откровениям, к совершенно новой перспективе мысли. Это он и сделал, это и сделал Авраам. И так он избежал идолов. Мы говорили, что идолы — это как раз остановившиеся мысли, выстроенные так, что они не движутся. Нет — они могут прийти в движение, только если начали с ахавы и пришли к йират Ашем, к страху Б-жьему.

Йира сдерживает человека; это йират ха-кавод, благоговение: оно позволяет мне идти шаг за шагом, бережно, ничего не раздавив на своём пути, тогда как ахава, напротив, побуждает меня, толкает вперёд. И затем — всё тот же принцип десяти, десяти. Почему? Потому что понятие десяти мы уже рассматривали как единицу творения, единицу мысли, единицу откровения. И это факт: всякий раз, когда мы считаем от одного до десяти, мы считаем от единственного числа к множественному; когда же переходим за десять, всё становится единственным: штейм эсре шана, арба эсре шана, хамеш эсре шана — двенадцать «год», четырнадцать «год», пятнадцать «год». Нужно перейти рубеж ста, чтобы вновь обрести множественное число.

Почему? Потому что в десятках мы каждый раз находим единичную меру. Итак: асара дорот от Адама до Ноаха, асара дорот от Ноаха до Авраама — есть два движения по десять поколений. И мы прекрасно знаем, что эти два движения по десять поколений действовали [по-разному]: одно по ахаве, другое по йире. Любовь, что была между сынами Элохим и дочерьми человеческими […], — любовь, не знающая предела, не знающая испытания, действующая в наслаждении […]. А затем, когда уцелевшие после потопа увидели, что произошло, [они сказали]: прежде чем это снова обрушится на нас, построим себе город, крепостную стену и приведём всё в порядок.

Асара шалитим. Шалит, правитель, — он диктует. Его образ действий таков: у него уже есть застывший закон, и ничто не движется; он правит указами. Но так человеком не управляют, потому что, когда находишься в движении лех леха, находишься в движении халиха, ходьбы, — халаха: аль тикрей халихот эла халахот, «не читай халихот, пути, но халахот, законы». Хождения — это и в самом деле шаги, которые мы делаем в жизни, и каждый шаг — это знак, веха, которую мы ставим, которую размещаем на своём пути для грядущих поколений. Не только для самих себя — это всегда лех леха: это поистине единственный способ не познать смерти, он заключён в этом лех леха — мы ещё к этому вернёмся.

И поэтому рабби Азария говорит: послушайте — рипину эт Бавель ве-ло нирпата. Бывает, что мы любой ценой упорствуем, стараясь донести своё слово до людей, которые его не желают. Бавель ве-ло нирпата: мы пытаемся говорить вокруг себя на некоем языке, а отклика нет — тогда упорствовать не нужно. Извуха ве-нелех иш ле-арцо — извуха, оставьте его. Почему? Уйдём в себя; нелех иш ле-арцо, отстроим себя заново. [Если отклика нет,] значит, мы ещё не нашли способа быть машпиа, оказывать влияние, — делиться, давать, делать другого участником моего слова. А он, другой, во что бы то ни стало хочет пройти через собственный опыт — оставим его. И таким образом, через эту свободу — ибо лех леха подразумевает свободу, и это стоит повторить, — есть три вещи, три движения, три движения в каждом пути. И они, как я люблю говорить, заключены в стихе ли-шуатха кивити Ашем (Берешит 49:18) — стихе из трёх слов.

[Участник: «Мы вас больше не слышим, рав Бенизри, вас прервало».] Каков его смысл? Первое — нужно всегда находиться в позиции молитвы перед другим, как перед Б-гом. Ли-шуатха: я прошу Твоей помощи, я прошу Твоей поддержки — ли-шуатха кивити Ашем. Разумеется, без этой веры во Владыку мира — что ж, если всё есть дело случая и если всё подчиняется закону причинности, замкнутой на себе, то я пропал. Я должен быть убеждён, что свободный электрон, который здесь присутствует, — это возможность перемены, способной произойти в любой момент; если же я тешусь этой причинностью, то рано или поздно все мои планы, так сказать, будут расстроены — как мы, к несчастью, видим в наши дни на примере этого коронавируса […]. Итак, текст говорит: [не нужно] упорствовать, стремясь поделиться чем-то с другим, когда он этого не хочет и не воспринимает. Нужно уметь дать вещам созреть, а не просто подавлять другого.

Ве-нелех иш ле-арцо: посмотрим немного на самих себя, переосмыслим всё сами. Рипину эт Бавель — бе-дор Энош. Перед нами мир Вавилона: это мир смешения, где всё перепутано. Мы же — приверженцы порядка, поэтому […]. Первое проявление нашего существования — седер; но замыкаться в нём нельзя. Это тоже серьёзно. Нужно суметь выйти из этого седера […] — превзойти порядок, достичь превосхождения порядка. Превосхождение порядка заключается уже не в обмене диалогом, не в обмене словами — оно в пении. Вот почему в канун Песаха мы завершаем — заканчиваем вечер — не диалогом, с которого мы начали вокруг [пасхального стола], а пением.

Мы поём хором; в этом пении разные интонации, но это не страшно. Напротив, именно в этом красота — созвучие всех этих соединённых голосов. Итак, я возвращаюсь к Вавилону, который есть мир смешения. А мир смешения нам хорошо знаком. И это было дор Энош. Я говорил вам, что в человеке всё же четыре ступени жизни. Энош — маленький человек; маленький человек подобен малому ребёнку: всё, что он находит, — он постигает своё существование, отправляя это в рот, не так ли? Для него всё — чтобы есть, всё — чтобы потреблять. Общество потребления — это Энош; это мелкость духа, не правда ли?

Потом, после этого, он — Гевер, Гевер […]: отрочество. Он хочет показать, что он самый сильный, что он способен. Отрочество, как я говорил, прекрасно, у него своя красота, но оно дерзко, и порой, к несчастью, в нём теряются — поэтому за ним и следует [следующая ступень]. После Гевера идёт Иш. Иш — это человек нравственности, принципов, зрелый человек. […] эношут […] — это человечество, не так ли? Это простонародье. Слово гевер тоже склоняется — геверет: женщина тоже требует своей доли гвуры, силы; женское освободительное движение существует, и мы должны его уважать. Это женщина на подобающем ей месте. […] Это тоже верно. Затем идут Иш, Иша. Иш — зрелый человек, нравственный человек; Иша — так же.

Это когда она вступает в союз и так далее. Это совершается вдвоём — не в постоянной борьбе, а, напротив, в усилии взаимопонимания, гармонии, любви. Но над, над Гевером [и Ишем] есть слово Адам. Адам — есть ли у Адама женский род? Есть ли у Адама множественное число? Есть ли у Адама определение? Нет ни женского рода, ни мужского, нет множественного числа; нет определения к Адаму. Адам — это духовное измерение человеческого существа. К несчастью, его человек обычно узнаёт лишь в преклонном возрасте — когда он оказывается выше своих влечений.

Он уже не может есть всё, что хочет, всё, что находит; ему уже не хочется «оторваться», как говорят сегодня, не так ли? Он становится — он проникается некоей мудростью. Итак, в этом мире смешения таковы черты дор Энош, поколения Эноша, где человек мал. Человек — это общество потребления. А в обществе потребления, разумеется, по большей части нет ничего, кроме идолов. И хотя они видели, что поколение потопа закончилось банкротством, это их [не изменило]; они не извлекли урока […]. «Оставьте его, оставьте его» — бе-дор ха-плага: вот, в конце концов в человечестве будут разделения. То, что они сами замыслили и что побудило их к единству, станет причиной их разделения. И мы напоминаем всякому человеку с духовными устремлениями, который хотел бы разыгрывать Тарзана в ночных клубах, или в частных клубах, или в хуц ла-арец, за пределами Земли Израиля, говоря: «Что ж, я — посланник иудаизма там, где живу»: осторожно — нужно движение отступления. Оно нам необходимо. Если наш язык не доходит, поставим под вопрос самих себя.

Но это значит быть поставленным под вопрос. Аврам удостаивается откровения, и здесь он достиг той ступени Адама, с которым Б-г заговорил в первую очередь, не так ли? А мы прекрасно знаем, что предметом первого общения Б-га с человеком было Древо познания. Древо познания — […] — не спеши вкушать его плод. У тебя будет несварение, если ты как следует не подготовишься к вкушению этого плода. Держись, держись за жизнь — вот что сказал рабби Азария; в этом заслуга Авраама. Заслуга Авраама в том, что он пришёл к выводу: в Арам-Нахараим, в Харане, ему больше нечего делать.

Нужно было оставить их — «и вернёмся каждый в свою землю» — и постараться прежде всего придать плоть нашей духовности. Для этого нужен маком, место; всегда нужен маком — Барух ха-Маком, барух Ху; у меня ещё будет случай к этому вернуться. […] Но тут я вспоминаю, что не договорил вам мысль о ли-шуатха кивити Ашем. Мы просим помощи Б-га — но второе прочтение, когда мы говорим кивити Ашем ли-шуатха, кивити Ашем ли-шуатха, означает: я беру на себя обязательство, я вкладываю самого себя. Не то чтобы я сидел сложа руки и ждал Твоего спасения; нет, я хочу внести свой вклад — но Ты помоги мне. Кивити Ашем ли-шуатха. Третье: Ашем ли-шуатха — это не я, не Твоё существо я хочу для себя, это не для меня; это во имя Твоё. Я хочу поддержать Тебя; я хочу освободить Тебя из Твоего заточения. Ты заключён в сознании каждого существа, которое Ты создал; я хотел бы явить это — и потому я взываю к Тебе. Итак, понятие лех леха — это требуемое превосхождение самого себя, и поэтому Раши — если воспользоваться выражением мидраша — говорит ле-ханаатха у-ле-товатха: это будет тебе на благо, тебе на пользу.

Нужно знать, что у духовной радости нет предела. Все прочие радости угасают. [Такая радость] стареет, утомляется; человек становится как довольное животное. Но есть духовное, и оно — необычайный стимул для человека. И поэтому — посмотрите, как одна за другой следуют идеи мидраша — рабби Азария от имени рабби Ахи вводит [призыв] так: ахавта цедек ва-тисна реша, аль кен мешахаха Элоким Элокеха шемен сасон ме-хаверейха. Ты любишь, ты любишь правду. Ва-тисна реша — что такое раша? Как определяется раша — вы знаете […] — что такое раша? Кого так называют? Раша — это человек, бросающий вызов всему.

Это тот, кто и впрямь ни в коем случае не желает признать какую бы то ни было истину. Почему? Потому что для него имеет значение только реальность. Он привязан к миру реальности — да, сегодня есть звёзды реалити-шоу. Но в каком-то смысле раша — посмотрите на слово: реш — это рош, голова; одни только буквы сами по себе: голова, артикулируемая буквой шин. Шен — это зубы. Видите ли, в букве шин есть три вида зубов. Шин — тот, у кого нет зубов, не может внятно выговаривать; когда теряешь зубы, и в самом деле не можешь как следует говорить. Но артикуляция его мысли, его рош, — только в отношении к айин. Айин — это, как бы сказать, два глаза, связанные с нервом, со зрительным нервом, не так ли?

Вот что такое раша. Раша — тот, кто готов считаться лишь с практическим миром, с миром реальности. Ни крупицы поэзии, ни единого движения превосхождения. И ненавистен ему человек, который несёт — которого несёт — воля к разделению с другими, ибо ахава — это воля делиться. И поэтому в действительности мы — друзья всего человечества; мы друзья всех созданий Б-жьих, не так ли? И есть шемен сасон — этот елей, который и в самом деле всплывает поверх всех жидкостей. Шемен сасон — знаете ли вы, что такое сасон? Как сказать «радость» на иврите? Это все знают: симха, не так ли?

А сасон — что это? Весёлость; это доброе расположение духа; это, собственно, способ видеть вещи. У нас её украли, у нас украли эту идею — эту улыбку… подскажите мне, напомните… — мы несём её в Ицхаке: мы уже смеёмся над всем, что можно сказать. Эта радость у нас есть, мы несём её; она живёт в нас. Это и есть шемен сасон, елей радости. Вам никогда не встречалось это выражение, «елей радости», — существует ли вообще такое? Елей помазания — да, мы его знаем, не правда ли? Им возводили на престол царей. Но нет — здесь это помазание радостью. Прекрасное сочетание — но вместе со страхом. И именно поэтому еврейский народ полон также и юмора; и он никогда не сдавался. Он пережил величайшие трагедии человечества и всё ещё здесь; он сохранил свой сасон.

Он не знает Содома и Гоморры; жители Содома и Гоморры ему, в сущности, чужие. Он не жил среди них, не знает их, не общался с ними. И всё же, когда Ашем говорит ему, что намерен уничтожить эти два города, он отвечает Ему: нет — сначала я пойду и посмотрю, поищу […]. Потому что если сегодняшний раша смеётся над всем, то порой это не его вина. «Я сам, — говорит Авраам, — имел родителей-идолопоклонников; я ничего не получил. Меня можно считать ребёнком, ставшим заложником обстоятельств. Почему Ты судишь его?» Сегодня нельзя судить еврея, который не получил еврейского воспитания — ни дома, ни в школе.

И идеи, которые он выказывает, — плод отсутствия воспитания в самой основе: он не получил, у него не было. И вот Авраам говорит: это относится не только к еврейскому народу; это относится ко всем народам, ко всему человечеству. Так что же такое еврей? Это тот, кто, несмотря ни на что, стремится защищать то, что защитить невозможно. Ибо в конце концов, когда Он решил истребить Содом и Гоморру, Он взвесил все обстоятельства; но факт в том, что Авраам, несмотря ни на что, не радуется и не смиряется с мыслью, что два значительных города могут быть уничтожены Ашемом. Он говорит Ему: ха-аф тиспе цадик им раша — «Неужели Ты погубишь праведника вместе с нечестивым?» (Берешит 18:23) — неужели невинные погибнут вместе с теми, кто прилепился к реальности этого мира? И этот разговор между Авраамом и Б-гом, как я уже говорил вам, существует только в Торе. Словно Б-г разделяет со Своим народом ответственность за всё, что Он делает в этом мире; и за всё, что Его народ делает в этом мире, [Он тоже] берёт на Себя ответственность. Это и есть ахавта цедек.

Ахавта цедек не означает «ты возлюбил справедливость». Ахавта ле-цадек: ты любишь оправдывать поступки созданий и находить в них хоть какую-то заслугу, которая спасёт их от гибельного положения, которому они себя подвергают. Если Ты хочешь, чтобы мир существовал, нужно перестать искать справедливости любой ценой. Нужны рахамим ба-дин, хоть малая мера милосердия в суде. Нужно во что бы то ни стало отложить истину куда-то в сторону и держать её про запас, потому что если Ты хочешь, чтобы мир устоял, нужно порой уметь закрывать глаза. Мы закрываем глаза на глупости наших детей. Мы очень часто закрываем глаза на то, что говорится за нашей спиной, — и ничего страшного. И всё же это не значит, что нужно вступать в борьбу карикатур. Нет — мы […] ха-шофет коль ха-арец: им дин ата мевакеш, эйн олам — если Ты ищешь справедливости, нет мира.

Если Ты хочешь [одной лишь] справедливости, [это не работает]. Мы дали жизнь двум великим религиям: христианство — это любовь, ислам — это справедливость. Так вот, нельзя полностью отделить одно от другого; иначе мир не существует. Но что можно сделать — я перейду ниже, если позволите, — […]. Итак, Святой, благословен Он, — посмотрите, — словно, в сущности, убеждённый словами Авраама, говорит ему: «Хорошо: ахавта цедек — Я принимаю во внимание то, что ты возненавидел лишь реша, деяние, элементы реша; но ты не возненавидел рашу, то есть человека, творящего ришут, нечестие.

Его ты не возненавидел; но само нечестие ты ненавидишь, ты гнушаешься им. Это очень хорошо. Итак — мешахаха шемен сасон ме-хаверейха, Я помазал тебя больше, чем твоих собратьев. Ми-Ноах ве-ад эцлеха асара дорот: ни с одним из них Я не говорил». И вот так слова — маамарот творения — суть те речения, которые мало-помалу источают откровение; оно сначала будет переходить от частного к частному через Авот, праотцев, чтобы завершиться откровением диброт. И в этом различие между маамарот [и диброт]: их налагает страх; это тормоз, наложенный на этот процесс творения, ведь Б-г, сотворивший мир, каждый день обновляет вселенную Своего творения. Что ж, будем надеяться, что и мы, в свою очередь, по-настоящему удостоимся этого второго [рода] речи и вдохнём новую жизнь в нашу речь, в наше слово, чтобы оно могло воздействовать на нас самих, на наше ближайшее окружение, на наши семьи и на окружающее общество.

Вот — если у вас есть вопросы, я с удовольствием отвечу. [Участник:] Рав Бенизри, у меня было два вопроса. Первый: как примирить то, что может показаться противоречием? Вы говорите ве-нелех иш ле-арцо — значит, это не уход от проблемы, а позволить жить, дать жить другому, которому нужно пройти собственное обучение. А раша, раша, о котором в Агаде говорится хакхе эт шинав, «притупи ему зубы», — вот я и спрашиваю себя: как же поступать с рашей? Нужно хакхе эт шинав, выбить ему зубы, или же…? [Рав:] Кто сказал, что нужно выбить ему зубы? Напротив, его нужно отправить к зубному врачу! Бормашина! Нет, нет, нет — осторожно: хакхе эт шинав — я всегда говорю это своему сыну, когда он меня лечит, потому что он говорит мне: «Стисните зубы» […]. Это просто значит, что нужно постараться изменить его речь — хакхе эт шинав.

Мы говорили, что шен, шинаим — это артикуляция речи. Так вот, у этого человека ещё нет — у него пока мысль сумбурная, путаная. Она не умеет выразить себя; он так привязан к реальности. Его нужно воспитывать, перевоспитывать — ведь именно это мы ему и говорим. Осторожно: раша — это хахам, мудрец; вот почему его поставили рядом с хахамом. Он умён, очень умён. Раша — сосед хахама; он антитеза хахама. Но у нас ещё будет случай [это обсудить]; […] к тому же если он имеет право сидеть за столом у родителей и его не прогнали, не отстранили — напротив, там его место: дома. У него другая речь. […] Видите ли, эти четыре ступени, о которых я говорил, — Энош, Гевер, [Иш, Адам] — не зависят от возраста. Есть люди, которые и в семьдесят лет остались Эношем.

Для них важны ресторан, кружка пива — это Энош. Но есть развитие; нужно бы — и вот почему воспитание есть нерв развития, развития положительного. Воспитание, к несчастью, — воспитание сегодня в плачевном состоянии. Я помню, что в наше время у нас было полчаса нравственного наставления; мы начинали день с получаса нравственного наставления, не так ли? Учитель в начальной школе каждый раз давал нам маленькую нравственную мысль с тем уроком, который она несла. И нам это было интересно, это нас трогало; он приносил небольшой рассказ, какое-нибудь происшествие из газеты. Сегодня этого нравственного наставления нет. Это воспитание — где оно сегодня? Человека воспитывают лишь практическими занятиями, а учатся в расчёте на то, что учёба принесёт потом, какое продвижение она может обеспечить в жизни, а не ради формирования собственной личности.

Итак, раша — это тот, чья речь не созрела: он остался на ступени Эноша, на ступени Гевера; порой он на пороге Иша, но не достиг уровня Адама. Вот — ещё вопрос? [Участник:] Да, вы говорили об эйн дин, о том, что «нет справедливости». Значит, если я правильно понимаю, не нужно искать справедливости — как бы сказать — здесь, на земле, хотя она, вероятно, Б-жественна; нужно, конечно, стремиться к справедливости, искать её для себя, но, видимо, не стоит надеяться найти её в мире. Можно ли связать это с непониманием, окружающим Катастрофу?

[Рав:] Это другая проблема. Это ха-нистарот ла-Ашем Элокейну, «сокрытое — у Ашема, Б-га нашего» (Дварим 29:28), — и не с ответом, данным вот так, с ходу, мне следует подступаться к этой проблеме. Но как раз напротив: в Катастрофе — отсутствие дина, отсутствие дина — полное. Это мир, в котором нет ни дина, ни любви, ни хеседа, милосердия. Это мир полного смешения, мир беспорядка; нет больше седера, нет больше порядка. Стремятся установить новый порядок — новый порядок, который в тот момент управляется ужасом, а не страхом Небес; между ужасом и благоговейным страхом [есть различие], — управляется ужасом: ужасом перед тем, чтобы, так сказать, позволить подчинить себя, позволить господствовать над собой народу — носителю культуры, простирающейся от эпохи Возрождения до […]. И это обращено к нам как вызов. И вы прекрасно знаете, что питали эту Катастрофу кина, таава ве-кавод — зависть, страсти и воля к господству: нежелание допустить, чтобы там были люди, которые действительно процветали внутри культуры и показывали [её ценность], — и это факт, который подтверждается и сегодня. Немецкое еврейство несло в себе свет внутри еврейской общины — [общины,] которую всё сильнее сокрушал этот жалкий народ.

[Участник:] Спасибо. [Рав:] Но здесь великий вопрос — это молчание Б-га, а не только молчание Церкви. Итак, встретимся на следующей неделе на нашем канале. На следующей неделе. […] Большое спасибо. [Участник:] Спасибо, рав Бенизри. [Рав:] Спасибо, доброго вечера. И до следующей недели. [Участники:] Большое спасибо. До свидания. Спасибо. [Участник:] Бесконечно вам благодарен. Я в машине, за рулём, но всё же сумел прослушать весь урок. Вы — источник света, поистине источник света. Большое спасибо; доброго вечера всем. [Рав:] Доброго вечера, спасибо.