Три праотца — их противостояния в сжатом виде _Урок рава Рафаэля Бенизри — penseesjuives.com — https://penseesjuives.com/les-3-patriarches/concentre-de-leurs-confrontations/_

Итак, добрый вечер. Мы продолжаем наши размышления об этой идентичности Израиля, которая постоянно находится в процессе осуществления и цель которой — утвердить бен Адам, сына Адама. То есть воспроизвести этого универсального человека в его духовном порыве, человека, несущего в себе Б-жественный облик. Мы говорили, что, к сожалению, этот облик был утрачен на двадцать поколений, вплоть до Авраама; но Авраам вновь обрёл его — и обрёл с определением Иври. Иври — это человек, который не желает следовать за движениями толпы, который хочет прислушиваться к своей неповторимости, к своей миссии, к своему сэтер. Вы знаете, слово сэтер означает «тайна». У каждого действительно есть своя тайна, и один не похож на другого. Когда каббалисты разбирают слово сэтер (סתר), они читают в нём соф, тор и рош. В этом слове три буквы: самех — это соф, конец, конечная цель; тав — это тор, ход жизни и истории; реш — это рош, исходная точка. Иначе говоря, в принципе нужно всегда устремляться к цели, к которой идёшь, а затем, на протяжении всей жизни, что лежит перед нами, оставаться верным рош, изначальной матрице. И сказано о матбеа Авраама — медальоне, который носил Авраам, ибо он действительно носил медальон, — что на одной его стороне была пожилая пара, а на другой — молодая пара, юноша и девушка.

Иначе говоря, нет разрыва между прошлым и грядущим — есть стремление обновлять, вновь и вновь вдыхать новую жизнь в прожитое нами прошлое. Так строится имя Адама. Так Авот, праотцы, пытались воспроизвести этого падшего Адама, — и, как мы говорили, это осуществляется до сих пор. Но в действительности у каждого праотца — и это постоянная закономерность в их жизни, — у праотцев как праотцев всегда есть кто-то, кто идёт рядом с ними параллельно, но совершенно иным путём. У Авраама соперник — Лот; Ицхаку, разумеется, приходится иметь дело с Ишмаэлем, который оспаривает его место; ну и, конечно, у Яакова — Эсав.

Он — противоположность. Но всё это маски, притязающие на личность другого, мешающие другому осуществить себя полностью, — и не только внутри семьи. Ибо то, что происходит на уровне Авраама, Ицхака и Яакова, происходит внутри самой семьи, но и вовне: в плане анхаги, руководства, в плане политики. С Авраамом мы, разумеется, имеем дело с Нимродом — Нимродом, который хочет лишить Авраама его духовности. С Ицхаком — Авимелех, который хочет отнять у него Землю обетованную. И наконец, у Яакова — Эсав, ещё один, кто хочет похитить у Яакова первородство и утверждает, что истинный Израиль — это он, а не Яаков.

Мы говорили, что это имя «Адам» сменяется именем «Израиль». Когда Израиль достигает этого имени, никакой смены имени больше нет: мы — Бней Исраэль, сыны Израиля. И тогда человек становится способен, в свою очередь, передавать эту реальность Адама. Но мы не можем вместе открыть это для себя, не обращаясь к жизни Авот, к жизни праотцев. А жизнь праотцев, если угодно, — порядок, которому она подчинена, — простирается через конец книги Берешит вплоть до Матан Тора, Откровения. Ибо до Откровения нет установленных правил, нет мицвот. Есть мидот — образ поведения, образ бытия, и только.

То, чему нам предстоит научиться у наших праотцев, — это не заповеди и не жизненные правила, а образец существования, у каждого, разумеется, в его особенности, в его природе. И прежде всего — эта открытость: это хесед, любящая доброта Авраама. Вот почему рабби Акива говорил, что всё — вся Тора — держится на словах ве-аавта ле-реэха камоха, «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Но это «как самого себя» означает: именно в любви к ближнему ты осуществляешь себя. Если ты не проявишь этой любви, если не откроешься ближнему, ты останешься замкнутым в себе, запертым в своём эго; ты не сможешь расти, двигаться вперёд. Идти вперёд позволяет хесед. А что даёт тебе затем этот хесед? Он даёт тебе силу владеть собственной личностью, стать хозяином самого себя, — таков путь праотцев. Когда человек стал хозяином самого себя в этой любви, — и обратите внимание, — он достигает чего-то большего. Ибо я уже говорил и повторяю вновь: тот, кто проявил любовь в подлинном смысле, не нуждаясь в том, чтобы подвергнуть человека испытанию, — это Ицхак. Ицхак по-настоящему любил Ривку. Но он полюбил её, — говорит нам текст, — когда увидел, что тесто не портится, что в доме действительно пребывает благословение, что в его жилище постоянно горит свет и что атмосферу не омрачает никакая тень. Вы видите: она воспроизводила для него духовный образ его матери, и тогда он полюбил. Ему не нужно было подвергать её испытанию. Он полюбил её ещё прежде, чем она дала ему тому доказательства.

Эта любовь — кредит, который он открывает; она построена на доверии. И в этом смысле Яаков действительно олицетворяет одновременно эмет и аава — истину и любовь. Истину — потому что он сумел проявить этот хесед, эту гвуру перед лицом Эсава, и ту любовь, о которой он свидетельствовал. И здесь наши мудрецы задались вопросом: эта любовь, которой от нас требуют, аават а-брийот, любовь к творениям, — как её дарить? Как к ней прийти? Проходит ли она через аават Ашем, через любовь к Б-гу? Нужна ли сначала утвердившаяся духовная линия, чтобы затем перенести её на ближнего? Или же любовь к ближнему обусловливает нашу любовь к Б-гу, наш духовный рост? Это вопрос о курице и яйце. И наши мудрецы говорят, что эти две любви переплетены; они составляют единое целое, и никогда не следует пытаться определить одну через другую.

Следовательно, порой образ Б-га в человеке влечёт меня к нему, а порой присутствие другого открывает мне присутствие Другого по преимуществу — Другого с большой буквы. Это и есть Израиль; это и есть Адам; это и есть тот замысел, за который спорят Эсав и Яаков, ибо это две устремлённости. И это, должен сказать, необходимо знать — иначе ничего не поймёшь. Это относится и к самому изучению Торы: если хочешь познать самого себя, то только в зеркале библейского текста. Знаете, если мы не сливаемся с изучаемым библейским персонажем во всех его проявлениях, мы неспособны понять Тору, проникнуть в её тайну и даже найти решение собственных проблем.

Я не нахожу в себе всей жизни Авраама; но есть эпизоды, которые говорят мне, что я — Авраам. Есть эпизоды, которые говорят мне, что я — […], что я — Йосеф, что я — Йеуда. Я проживаю это на разных этапах жизни — быть может, в малом масштабе, но это присутствует. И тогда я — этот персонаж; я — этот текст. Это книга моей собственной истории, истории Адама, того Адама, которым я хочу быть, — носителя Б-жественного облика. И точно так же следует смотреть на библейских комментаторов. Говорят, что у нас есть четыре уровня толкования. Эти четыре уровня взаимодействуют — я бы не сказал, что они накладываются друг на друга; они сплетаются. Пшат, буквальный смысл, сам есть сод, сам есть тайна; он сам есть мидраш, сам есть ремез, намёк. Это не другая грань толкования; он живёт вместе с тем же толкованием, с четырьмя прочтениями текста. И тогда текст открывает мне свою тайну — но в тот самый миг, когда он открывает мне свою тайну, он открывает меня самому себе.

Вот почему борьба между Эсавом и Яаковом имеет решающее значение. Решающее — почему? Потому что если нам не удастся найти способ вобрать в себя Эсава — то есть облечься в его одежды, обладать а-ядаим йедей Эсав, «руки — руки Эсава», наряду с а-коль коль Яаков, «голос — голос Яакова», — то мы отделяем голос Яакова, голос духа, голос молитвы, от проблем, присущих повседневной жизни. Мы теряем почву под ногами. Теряем почву, потому что тогда у нас нет сил бороться, и […] мир отдан во власть насилия. Какого насилия? Насилия Амалека. А Амалек — кем он порождён? Это и есть проблема, затронутая в конце, когда Яакову удаётся убедить своего отца Ицхака, что он может быть а-коль коль Яаков ве-а-ядаим йедей Эсав.

Тогда Ицхак может сказать гам барух йихье, «и будет он благословен»: он заслуживает этого благословения, потому что не будет зависеть от внешней силы. Напротив, эта внутренняя борьба, существовавшая с самого зачатия, разрешается тем, что Яаков взял эту способность в собственные руки и вобрал её в себя. Это ставит его в трудное положение, вынуждает бежать от брата, вынуждает прожить двадцать лет вдали от родителей. Но, вернувшись, он может, вступив в бой с Эсавом, притязать на имя «Израиль», притязать на признание Адама. А мы говорили, что всё это зависело — от кого? От женщины. Недаром змей в самом начале видит в женщине жертву — главное действующее лицо истории. Если ему действительно удастся сломить сопротивление женщины, то в конечном счёте он выиграл своё дело. И, к несчастью, он выиграл. Ему удалось, удалось, и Адам от этого пострадал. Но у праотцев именно женщина по-настоящему исправляет положение: она утверждает свою власть над ситуацией, свою личность; она не даёт себя оттеснить и призывает к порядку: Сара призывает к порядку Авраама в том, что касается Ишмаэля, Ривка призывает к порядку Ицхака в том, что касается Эсава, а Рахель и Лея делают то же в том, что касается Лавана.

Тот же процесс возобновится с сынами Израиля в Египте. Сыны Израиля в Египте — вы прекрасно знаете, что Шмот — это рождение еврейского народа, тогда как рождение, сотворение мира — в Берешит. И у нас два календаря, слитых в один. У нас есть календарь творения, который начинается в Тишрей, но есть и календарь народа Израиля, который начинается в Нисан. Нисан — календарь нашей собственной истории; Тишрей — календарь человеческого, универсального. Но мы должны жить по обоим: по одному — в трепете, ведь универсальное стоит под знаком трепета; Песах — это любовь, это Шир а-ширим, Песнь песней; а универсальное — это дин, правосудие.

Там, в день Рош а-Шана, […] — это заслуга Ицхака. А [Песах] — это коль дихфин йейтей ве-йейхуль: «всякий голодный пусть придёт и ест». Всякому, кто голоден, мы подадим еду; всякому, кто в нужде, мы поможем. Это хесед. И между ними стоит Шавуот, Матан Тора. Дарование Торы — это мицвот: это уже не мидот; мидот стали заповедями. Народ нельзя оставить, скажем так, на произвол импровизации его личности. Ему нужно дать то, что будет направлять его на пути к успеху. Итак, мы завершили с мидот Авот и начинаем с мицвот, заповедей. И эти заповеди становятся необходимыми, когда народ познал изгнание, когда он соприкоснулся с другими культурами. Тогда нужно помочь ему не рассеяться, не стать евреем, который определяет себя по отношению к другой культуре.

Раньше говорили: «Я — французский еврей», а другой — немецкий еврей, третий — американский еврей, четвёртый — польский еврей. Значит, ты не только еврей: ты ещё и поляк, ты ещё и немец, ты ещё и француз. Есть личность, которая так или иначе искажена твоей принадлежностью к другой культуре, к другому гражданству. По-настоящему быть просто Израилем, просто евреем ты можешь тогда, когда ты в своей собственной стране, в Израиле, — тогда ты перестаёшь быть немцем, французом, поляком и так далее. Это та идентичность, на которую мы притязаем, но которой у нас нет, которую нам отказались признать как за народом. Вспомним: в тех странах, где нас признали, нас признали как отдельных людей, а не как общность.

Мы полноправные граждане, но мы никогда не должны заявлять о себе как о коллективной, национальной силе — нет, только не это, скорее наоборот. Если нас признают и дают нам права, то не как евреям, а как французским гражданам иудейского вероисповедания, бельгийским гражданам иудейского вероисповедания, немецким гражданам иудейского вероисповедания. И так быть евреем становится религией. Но еврей — это не религия: еврей — это Израиль; он — Адам, он — Адам. Всё это объяснит нам последнюю часть, заключение двадцать седьмой главы. Мы уже говорили, что здесь идёт борьба между двумя точками зрения. Точка зрения Ицхака, который есть иш адама, человек земли, который понял, что нельзя просто довольствоваться тем, чтобы вновь открыть старые колодцы Авраама.

Нет — нужно вырыть собственный колодец, нужно совершить собственное дело. И вот, этим делом, которое он совершил сам, — колодцем Реховот, ки ата хирхив Ашем лану, «ибо теперь Б-г дал нам простор», — он хочет передать этот урок Яакову, который замкнут в себе: прежде всего в учении, духовности, любви. Но в этом он одинок. Он не представляет себя ни возделывающим землю, ни ведущим стадо; и всё же он должен проявить готовность стать таким, делать это, когда нужно. И он будет это делать. У Лавана было не до забав, — но он это делал, делал, и именно благодаря этому преуспел. Но только ли поэтому он отправился к Лавану?

С этой точки зрения, в действительности есть два ухода — действительно два ухода. В конце двадцать седьмой главы текст рассказывает, как Эсав узнаёт, что его благословение перешло к другому и что он не сможет притязать на своё первородство. А мы провели различие между первородством и тем, чтобы просто быть старшим: быть старшим — это просто нечто физическое, биологическое, тогда как первородство не обязательно биологично — первородство носит духовный характер. Эсав, который теперь притязал на него, думал, что на самом деле уступил лишь это звание старшего. Это звание старшего ничего [для него] не стоило; оно не передаётся по наследству. Что ему с ним делать? Рано или поздно он умрёт, и оно ему больше ни к чему.

Но первородство — это то, что позволяет передавать, и именно его он требует, — и именно его требуют и у нас, другие. Так что же делать, когда мы чувствуем натиск этой внешней силы, которая держит на нас зло, потому что не получила того признания, которое есть у нас? Ривка говорит: вот, Эсав готовится убить тебя. И да, мы вновь возвращаемся к Каину и Эвелю — всё возвращается. Что же на самом деле делать перед лицом людей, которые держат на нас зло, потому что мы прекрасно умеем нести и то и другое одновременно? И мы не только умеем это, но и преуспеваем — преуспеваем в совершенстве. Им хотелось бы, чтобы мы были всего лишь «иудейского вероисповедания», но мы — не всего лишь иудейского вероисповедания.

Мы — Израиль, и всё же мы приняли руки Эсава. Мы вбираем их в себя — и вбираем их вместе со словом Яакова: а-коль коль Яаков ве-а-ядаим йедей Эсав. Они — часть нас самих. Это не другие руки, не чужие руки. Это наши собственные руки, повинующиеся коль Яаков, голосу Яакова. Эвель думал, что всё-таки сможет жить рядом со своим братом, рядом с Каином. В конце концов он стал жертвой: да, брат убил его. Вот и Эсав готовится убить. Поэтому, зная это, нужно действовать, как только дело принимает дурной оборот, — не оставаться на месте в надежде на лучшие дни.

Кум брах леха эль Лаван ахи Харана, «встань, беги к Лавану, брату моему, в Харан», — говорит она сыну. Но куда она его посылает? Она посылает его не туда, где он будет в полной безопасности. Лаван — тоже проблема. Но пока это другая страна, где эта враждебность не дошла до такого предела. «И там тоже знай, что ты не найдёшь того покоя, какой нашёл бы в Земле обетованной; но всегда помни о ямим ахадим — пробыть там несколько дней, пока не утихнет гнев твоего брата». Ривка сознаёт, что она мать и Эсава, и Яакова. Ривка говорит с Яаковом; с Эсавом она не обменялась ни единым словом. И Яаков, не будь этой уловки, направляемой его матерью, мог бы вовсе не соприкоснуться и со своим отцом.

Это абсолютное молчание. Ривка не говорит со своим мужем; она обменивается с ним словами лишь после того, как благословение перешло к другому. До тех пор каждый живёт в своей сфере, своей жизнью. И в итоге речь идёт о почтении, которым дети обязаны родителям. [Об Эсаве] не сказано, что он умел слушать голос матери или почитать мать. Нет: Эсав послушался голоса отца. С Яаковом дело обстоит иначе, ибо о Яакове текст говорит ва-йишма Яаков эль авив ве-эль имо, «и послушался Яаков отца своего и матери своей», — отца и матери.

О каком отце и о какой матери идёт речь? К чему такая настойчивость? Отец — тот, кто отвечает за твоё воспитание. Мать — та, кто даёт тебе средства защищаться от тягот повседневной жизни. Так кто же твоя мать? Это Израиль — община Израиля. Ты должен внимать и зову Б-га, и общине Израиля; ты не можешь оставаться глухим ни к тому, ни к другому. И у Яакова была эта способность. Тогда как Эсав даже в своём духовном порыве мог слушать только ави, «моего отца», но не ими, «мою мать». И здесь возникает серьёзная проблема — прежде всего тогда, когда встаёт вопрос о потомстве, о детях, ибо именно это тревожит их обоих больше всего, во вторую очередь […].

Ривка и Ицхак — ведь Ицхак призывает сына; но сначала, простите, Ривка. Она говорит: лама эшкаль гам шнейхем йом эхад, «зачем мне лишиться вас обоих в один день?» «Я ваша мать, я останусь вашей матерью — и Яакова, и Эсава. Это предпочтение, отданное одному перед другим, происходит оттого, что мне было сказано, когда шла та борьба в утробе, где зачаты мои дети: ве-рав яавод цаир, «и старший будет служить младшему»: две личности, две сильные личности, будут оспаривать главенство, и в конце концов старший покорится требованиям младшего». Но, вероятно, она не упомянула об этом мужу. И теперь она боится неудачи на другом фронте. Что это за другой фронт? Это жена Яакова, тот, другой, — тем более что она знала, что [Эсав] исказил личность Адама, взяв дочерей Кнаана, которые были морат руах, горечью духа, которые стали духовными наставницами, которые во что бы то ни стало хотели привнести своё [идолопоклонство] в духовный путь праведников: религиозный синкретизм. И здесь — неудача. Неудача, потому что ребёнок от этих браков не будет Иври; он не будет ребёнком Авраама-Иври; он не будет ребёнком того человека, которого Авраам хотел обрести вновь и которого ревностно хранил от самых истоков Эвера. Мы говорили об этом нерасчленённом корне первого человека, который не следовало дробить, как это произошло в дор а-плага, поколении рассеяния. Авраам взял его на себя, и шелуха — Ишмаэль и Эсав — была отброшена. Но теперь, если хеттеи и хивеи вмешиваются в это продолжение рода, ребёнок будет […], уже не Иври; тот облик Адама, который действительно мог бы восстановить этот нерасчленённый корень, станет невозможен. И это, к несчастью, и происходит с Эсавом. Ибо он пытается исправить положение, но, чтобы исправить его, ему следовало бы отослать взятых им дочерей хеттеев и хивеев — двух жён, которые были идолопоклонницами.

Но нет. Что же он делает? Он замечает, что эти женщины не очень-то по душе его отцу, раз отец наказал его брату не брать дочерей Кнаана и пойти выбрать себе будущую жену в семье Нахора, которая осталась связанной с Эвером. Почему она осталась связанной с Эвером? Не по мужской линии, а по женской. Женская линия, способная рожать, ещё сохраняла в себе возможность воспроизвести этот нерасчленённый корень. И это — Ривка, Рахель и Лея. И вот [Эсав] идёт и выбирает — думая, что поступает правильно, — дочь из рода Ишмаэля: Махалат бат Ишмаэль, Махалат, дочь Ишмаэля. И это мы пережили и переживаем до сих пор в истории, ибо за Ишмаэлем всегда скрывается Эсав — или Эсав скрывает свою идентичность.

А когда заключается союз между Ишмаэлем и Эсавом, кто родится от этого союза? Амалек. И плод этого союза Эсава с Ишмаэлем — это создание новой идентичности, которая выходит на свет, ибо здесь текст говорит: Эсав ху Эдом, «Эсав — это Эдом». Появляется новая идентичность — идентичность Эдома. И это действительно напоминает о красном — о солнце — с его инфракрасными и ультрафиолетовыми лучами. […] Инфракрасные […]; ультрафиолетовые […] — более широкое излучение. Но человек здесь — это Эсав, Эсав. И о нём сказано ва-йелех.

Он идёт. Видите, текст говорит ва-йелех Эсав эль Ишмаэль, «и пошёл Эсав к Ишмаэлю». Здесь есть небольшой оттенок, на который не всегда обращают внимание: ва-йелех Эсав эль Ишмаэль — он шёл. О Яакове не сказано, что он шёл: он вышел, он покинул. Он не остаётся в прежнем состоянии; он движется вперёд. Нет — он выходит из своей скорлупы и пускается в новый путь. Таково различие, которое останется навсегда и отметит обе линии потомков. Линия Эсава: будем идти размеренным шагом и всегда стараться сохранять тот же облик. Тогда как линия Израиля — это хадаш, это митхадеш, непрестанное обновление. Вот, на этом я остановлюсь, если у вас есть вопросы.