Прежде чем поставить вопрос об истории, этот урок ставит вопрос о прочтении: почему рассказы о праотцах повторяются и о ком они на самом деле говорят? Рав Рафаэль Бенизри читает книгу Берешит как зеркало — не только истории еврейского народа, но и истории всего человечества. В центре разбора — война царей, первая война, в которую Авраам оказывается вовлечён, не развязав её. То, что в ней решается, говорит рав, есть своего рода мессианство, и вопрос в том, являемся ли мы действующими лицами этой истории или она нам навязана.
Отправная точка — странное впечатление, будто вся история человечества вращается вокруг крошечной реальности: реальности Авраама, Ицхака, Яакова, Йосефа и колен. Рав выводит отсюда следствие: некоторые события ускользают из-под нашей власти, и всё же мы вынуждены принять за них ответственность. Затем он рассматривает идеологию Нимрода — отделить духовную жизнь от жизни материальной, национальной и экономической — и вечно актуальный вопрос об отделении религии от государства.
Далее урок переходит к державам, которые одна за другой оспаривают существование Израиля; к их внутреннему отражению в самом народе; к Вавилонской башне как несостоявшемуся соединению неба и земли; и к Лоту как ложному образу Авраама. Он приходит к определению мессианства, которое не ждёт мессию, пришедшего извне, и завершается обещанием ясного языка, данного народам, чтобы все они призывали одно и то же имя.
Чему учит этот урок
Повторение парашиёт (недельных глав Торы) — не пустой повтор, а обновление перспективы. Тора представляет историю праотцев как историю личностей, оставивших след в целой эпохе, последствия которой и сегодня остаются жгуче актуальными. История Авраама произошла не однажды: она повторяется и переживается заново из эпохи в эпоху, и то же относится к истории Ицхака, Яакова, Йосефа. Вот почему книгу Берешит, называемую Книгой праведного, следует понимать как зеркало истории — не только еврейского народа, но и всего человечества.
Мы — не более чем эти несколько образов, и всё же история словно вращается вокруг нас. В истории человечества мы — Авраам, мы — Ицхак, мы — Яаков, мы — Йосеф, мы — колена, и не более того. Можно спросить: участвуем ли мы в этой истории по собственной воле, или это участие нам навязано и выходит за рамки нашей добровольной приверженности? Некоторые события действительно ускользают из-под нашей власти и не зависят от нашей воли. Но именно потому, что они нам навязаны, мы обязаны принять за них ответственность и заявить о ней как о своей.
Первую войну в истории развязывает не Авраам. После двух тысяч лет человеческой истории это первая война, в которую он оказывается вовлечён, и не он поднимает своих учеников против других народов. Это народы оспаривают друг у друга монополию на историю человечества и стремятся запечатлеть на ней свою идеологию, свой взгляд, свою веру. Авраам вовлечён лишь косвенно. Он решил идти своим путём до конца и не склоняться перед течениями, которые тогда пробивали себе дорогу.
Эти течения хотят одного — отделить духовную жизнь от всего остального. Речь о том, чтобы отсечь её от жизни материальной, национальной, экономической и добиться того, чтобы башня и город не управлялись никакой внешней силой, а были делом одного лишь человека. Это постоянная черта истории: народы борются за империи и хотят навязать свой взгляд на вещи независимо от всякой веры. Нельзя смешивать, говорят они: религию и государство нужно разделить.
Автор этой идеологии — Нимрод, и он вовсе не неверующий. Он сознаёт, что есть Творец и что этот мир, каким он был задуман, подчиняется высшему, вселенскому сознанию. Но, по его мнению, не этому сознанию надлежит держать в руках ключи от истории человечества: человек должен взять свою судьбу в собственные руки и выковать её сам. Вопрос остаётся открытым и сегодня: можно ли отделить религию от государства? Возможно, это было бы осуществимо, если бы не события, которые превосходят наши прогнозы и срывают все наши планы.
Посреди этой гонки за властью должно быть признано одно — владычество Творца. Это и называется Царством Небесным: оно возвращает к себе весь замысел творения, каким тот был задуман, но оставило в руках человека власть выбирать. Человек может быть соратником этого Царства или его противником. Нет утверждённого царствования без выбора народа, то есть без свободы воли, — а свобода воли предполагает возможность оспорить Царство Б-га.
Для этого Нимрод воспользовался первой одеждой, данной человеку. После греха Б-г сделал человеку кожаную одежду — непрозрачную, которая создаёт как бы завесу между творением и Творцом. И всё же этой завесе надлежало достичь некоторой прозрачности и стать, по слову рабби Меира, одеждой света: её нужно было обрабатывать до тех пор, пока она не станет прозрачной, как небосвод. Но человек пользуется своей свободой воли скорее для самоутверждения — перед самим собой и перед обществом, — хотя и знает, что не в силах всем управлять, и сознаёт собственные пределы.
Война Авраама против четырёх царей носит мессианский характер. Она носит этот характер, потому что ставит нас лицом к лицу с державами, которые одна за другой оспаривают наше существование. Вавилон обрекает нас на изгнание: у нас не должно быть права на землю. Затем приходит держава, которая вовсе не признаёт нашего существования и стремится физически устранить нас со сцены истории, — это история Амана, это Амалек. Затем — Яван, Греция, которая питается тем, что мы принесли в историю, но хочет вырвать его корень. И наконец — Эдом, сумма всех: он отказывает нам в праве на землю, в праве существовать как потомки Авраама и оспаривает наше наследие, чтобы подменить его чем-то иным.
Эти три течения обнаруживаются внутри самого тела еврейского народа. Есть те, для кого идея национальной земли второстепенна и кто превозносит жизнь в изгнании. Есть те, для кого утверждать себя евреем стало чем-то, что следует стереть и заменить просто гражданством. И есть те, кого история еврейского народа — то, что он дал, его наследие и достояние, — к сожалению, не интересует. Таким образом, речь идёт о войне столько же внутренней, сколько и внешней: и среди учеников Авраама, и среди тех, кто от него отмежевался.
Число четыре возвращается от праздника к празднику, выражая одни и те же тенденции. Мы находим его в четырёх сыновьях пасхальной Агады и в четырёх этапах освобождения; мы находим его в Шавуот в четырёх уровнях чтения и толкования Торы — от буквального смысла до намёка и мистики; мы находим его в Суккот в четырёх видах растений. Каждый раз это четыре тенденции, пронизывающие само общество. Мессианство, о котором здесь идёт речь, разыгрывается, следовательно, в этом внутреннем разделении не меньше, чем во внешнем противостоянии.
Авраам — тот, кто воссоздаёт самого себя. В стихе о порождениях неба и земли есть слово, которое можно прочесть как самосотворение. Авраам — человек, который создаёт себя заново: его бросают в огненную печь, он возвращается к жизни, восстаёт из пепла и вновь творит историю. Сила, которой он обладает, — не сила меча: она на уровне речи, на уровне языка.
Поколение Вавилона хотело город и башню, и у каждого из них есть точный смысл. Город указывает на город Давида, а башня — на то, что соединяет небо и землю, дух и тело: на Святилище. Именно она делает возможным переход между уровнями, из которых состоит человек. Если эти уровни действуют порознь — это катастрофа: нет больше той реки, что вытекает из Эдена, нет больше того света. Нужно уметь собрать всё в едином порыве и осуществить их единство — а этого сделано не было.
Лот — ложный образ Авраама. Он похож на него, но уже провёл границы и разделения. Такая ампутация встречается на многих уровнях — в нашем образе жизни и поведении: стоит ограничиться одной стороной вещей и забыть увидеть целое в его единстве, как народы могут на это напасть. Ибо что такое христианство, как не аспект, отсечённый от тела еврейской мысли? То же относится и к каждой из религий: взять одно течение самого иудаизма, сделать на нём особый акцент и отодвинуть всё остальное на второй план.
Содом — это система, и у этой системы своя последовательность. Она основана на справедливости: каждый человек должен реализовать себя собственными силами и развивать свои способности, не завися от других. Тому, кто хочет жить милостыней, там нет места; нужно трудиться и питаться плодами своего труда. Но доведите это рассуждение до конца — и вы окажетесь перед его же императивами: в какой-то момент мы теряем способность трудиться, не у всех одинаковые способности, и каждый всегда будет зависеть от общества или от собственных детей. Поэтому в справедливость должна войти любовь.
Если Авраам заступается за Содом, значит, он считает его достойным защиты. Он полагает, что в этом городе могут быть праведники: там и сям открываются окна. Но когда человек закрывает глаза и отказывается сдвинуться с места, он оказывается на противоположном полюсе любви. А противоположный полюс любви — это то, что толкает дочерей Лота к желанию зачать от собственного отца в состоянии полусознания или полного беспамятства. Именно здесь каждый раз мессианство теряет свою сущность — оттого что не сумело воссоединить целое и повести борьбу за это воссоединение.
Машиах не приходит извне: мы сами его приводим. Недостаточно думать о мессии, который придёт снаружи, ибо мессианство осуществляется поэтапно — и в личном плане, и в коллективном. Чтобы привести его, нужно научиться пользоваться особым языком: когда руки — руки Эсава, голос должен оставаться голосом Яакова — голосом учения, голосом молитвы, голосом общения между всеми составными частями, — так, чтобы из целого поднялась песнь. Это мессианство есть подчинение всех идеологий и всех течений мысли владычеству Небес.
Единственная война, которую ведёт Авраам, ведётся ради освобождения заложников. И держат нас в заложниках не только физически: нас держат в заложниках интеллектуально и духовно. Мы утратили способность общаться со всеми, кто некогда составлял с нами единое тело и кто мало-помалу отдалился, пока не стал совсем чужим. Ничто из происходящего в мире не чуждо судьбе этого народа: мы прямо и косвенно причастны ко всем поворотам будущего человечества. Поэтому ограничиться молчанием, замкнуться в границах чисто национальных, чисто духовных или чисто интеллектуальных — значит обречь еврейский народ на непрестанные гонения, на изгнание, которое переходит от одного этапа к другому и вынуждает каждое новое поколение заново определять свои масштабы и воссоздавать себя. В этом одна из ставок пятнадцатой главы.
Авраам отказывается от даров и признания, которые ему хотят дать. Этого нельзя требовать от всех: есть люди, которые пользуются верой, чтобы улучшить своё положение и удовлетворить ту или иную нужду. Это может быть испрошенной милостью, но не может стать основанием для собственной реальности. То, что дал Б-г, Он дал, как отец даёт своему ребёнку, готовый отдать ему всё, — мир, райский сад. Вопрос о том, кто кому дал, к тому же остаётся спорным: одни комментаторы считают, что это сын Шема дал Аврааму, другие утверждают, что давал Авраам. Если он давал, то не для того, чтобы ещё больше утвердиться перед другими, а чтобы служить владычеству Небес: чтобы научить людей провозглашать имя Б-га, провозглашать Его присутствие и связывать его с судьбой Его творения. Это и есть мессианство, о котором говорится в этой главе, и оно всегда являет одни и те же черты на разных уровнях. Обещано, что в ту эпоху народам будет дан ясный язык, облегчающий их общение, чтобы все они призывали имя Б-га и Его Царство.
Полная расшифровка урока
Повторение парашиёт (недельных глав Торы) соответствует новому взгляду на историю человека как Израиля и Израиля в семье народов. Тора представила нам историю праотцев: это личности, которые своей жизнью оставили след в важном отрезке истории, и его последствия в долгосрочной перспективе остаются жгуче актуальными. Иными словами, история Авраама произошла не один раз: она повторяется, её перечитывают заново из эпохи в эпоху, из века в век. Так же и история Ицхака, история Яакова, Йосефа. Вся книга Берешит называется Сефер а-Яшар, Книгой праведного, — но на самом деле её следует понимать как зеркало истории: не только еврейского народа, но и всего человечества. Ибо чем мы являемся в действительности в истории человечества? Мы — Авраам, мы — Ицхак, мы — Яаков, мы — Йосеф, мы — шватим (колена), и не более того. И всё же кажется, будто вся история человечества вращается вокруг нашей собственной реальности, и невольно спрашиваешь себя: сознаём ли мы сами в конечном счёте эту свою причастность к истории, или она нам навязана и выходит за рамки нашей добровольной приверженности этой истории? Вот почему весь путь праотцев в человечестве, в пору его первых робких шагов, обращается к нам так прямо. Порой нам кажется, что это мы — действующие лица этой истории, но в конце концов есть события, которые действительно ускользают из-под нашей власти, не зависят от нашей воли и вовлекают нас помимо нашего желания в историю, которой мы не хотели. Но именно потому, что она была нам навязана, мы сами оказались обязаны принять на себя ответственность в ней и суверенно заявить о ней как о своей.
Поясню. Мы сейчас разбираем главу о войне — первой войне после двух тысяч лет истории человечества, первой войне, в которую оказывается вовлечён Авраам. На самом деле войну развязывает не он; не он поднимает своих последователей, учеников и воинов, чтобы вести войну против других народов. Нет: это народы оспаривают монополию на историю человечества — те, кто действительно хочет задать этой истории направление согласно своей идеологии, своему взгляду, своей вере, — и Авраам вовлечён лишь косвенно. Конечно, Авраам решил следовать своей вере до конца и не гнуть спину перед течением, которое тогда пробивало себе дорогу в человечестве, — течением, вся цель которого состояла в том, чтобы отделить духовную жизнь от жизни материальной, национальной, экономической и воздвигнуть мигдаль ве-ир, башню и город, которые вовсе не управлялись бы никакой внешней силой, а были бы целиком делом рук человека. Это постоянная черта истории человечества: народы, которые оспаривают друг у друга империи и хотят запечатлеть на своей истории собственный взгляд на вещи независимо от всякой религиозной веры. Нельзя смешивать, говорят они, нужно разделить религию и государство. А кто автор, кто вождь этой идеологии? Это Нимрод. Нимрод, как указывает его имя, сознаёт, что у этого мира есть Творец; что мир, каким он был задуман, подчиняется сознанию, высшему вселенскому сознанию. Но, по его мнению, не этому сознанию надлежит держать в руках ключи от истории человечества.
Человек, считает он, должен взять свою судьбу в собственные руки и выковать её сам. Эти представления живы и сегодня: действительно ли нужно отделить религию от государства? Возможно ли это? Это и впрямь было бы возможно, если бы не события, которые превосходят наши прогнозы и порой срывают все наши планы. А когда речь идёт о войнах — о войне царей, — кажется, будто Святой, благословен Он, дёргает за ниточки то с одной стороны, то с другой. И мы находимся посреди этого положения. В этой гонке за властью, за царством, за господством над судьбой человечества должно быть признано владычество Творца вселенной. Это и есть малхут шамаим, Царство Небесное. Царство Небесное — это то, что возвращает к себе весь замысел творения, каким он был задуман, но оставило в руках человека власть выбирать: быть соратником Царства Небесного или быть его противником, тем, кто оспаривает Царство Небесное.
Поэтому я и говорю, что Нимрод, который манипулировал всем обществом своего времени, сознавал это Б-жественное присутствие, управляющее миром, — и всё же, несмотря на это, притязает на власть, которая ему не принадлежит. Видите ли, нет утверждённого царствования, если нет выбора народа, если нет свободы воли. Свобода воли, следовательно, — это возможность оспорить Царство Б-га, Царство, которое Б-г оставил в руках человека. Нимрод сумел этим воспользоваться. Для этого он употребил первую одежду, сделанную для человека, — одежду, которую Б-г сделал человеку после греха Адама: котнот ‘ор, кожаные одежды. Это непрозрачная туника, туника, которая создавала как бы завесу между человеком, творением Б-га, и его Творцом, — но ей надлежало достичь некоторой прозрачности, стать котнот ор, одеждами света, как учил рабби Меир.
Эту завесу нужно было обрабатывать, пока она не станет прозрачной, как ракия, как небо. Но человек, к сожалению, пользуется своей свободой воли прежде всего для того, чтобы утвердить себя — перед самим собой, перед обществом и ещё больше перед Ним. Он прекрасно сознаёт, что не в силах всем управлять; он сознаёт, что в его собственной жизни есть чёрные дыры; он сознаёт свои пределы — и всё равно утверждает себя. Но обратите внимание: это не только дело между еврейским народом и народами мира; это дело внутри самого народа Израиля. Послушайте, что говорит […], когда рассуждает о войне, которую Авраам вёл против четырёх царей, — войне, которая, как мы видели, носит мессианский характер. Почему? Потому что она ставит нас лицом к лицу с Вавилоном, который обрекает нас на изгнание.
У нас не должно быть права на землю. Затем нам приходится противостоять Персии — Ирану той эпохи, — которая вовсе не признаёт нашего существования и хочет полностью устранить нас со сцены истории, физически: это история Амана, история Амалека. Далее — Яван. Мы оставили след в этой истории, мы принесли в неё нечто, чем они питаются, — но корень нужно вырвать. Таков случай Явана, случай Греции. И наконец Эдом — сумма всех: именно Эдом отказывает нам в праве на землю, в праве на существование как евреев, как потомков Авраама; он нападает на наше наследие, оспаривает его и стремится подменить его чем-то иным.
А теперь скажите мне: разве эти три течения не обнаруживаются в какой-то мере даже внутри самого тела еврейского народа? Есть те, для кого в конечном счёте идея национальной земли второстепенна, — это ни много ни мало апология изгнания, жизни в Египте. Далее, утверждать себя евреем тоже стало чем-то, что, быть может, следовало бы попытаться стереть и заменить просто гражданством. А что до истории еврейского народа — того, что он дал, его наследия, его достояния, — к сожалению, очень многим людям это неинтересно. И вот в Ликутей Моаран сказано нечто чудесное: знаете, четыре сына из пасхальной Агады — это те четыре царя, которые сражаются против Авраама.
Ицхак — мудрый сын, Ишмаэль — нечестивый сын, простодушный — это Яаков. Вы находите их даже в четвёрках, которые проходят через все праздники, ибо в каждом великом празднике есть свои четвёрки: в Песах — четыре бокала Агады, четыре этапа освобождения; в Шавуот — четыре уровня чтения и толкования Торы: можно принять буквальный смысл, а есть ещё намёк, есть мистика; а в Суккот у вас четыре вида растений, которые представляют четыре тенденции внутри самого общества. Это означает, что мессианство, которое в известном смысле является предметом этой войны, — это война и внутри еврейского народа, и вне его: и в рядах учеников Авраама, и среди тех, кто от него отмежевался, как Лот.
Итак, встаёт вопрос: о какой войне идёт речь? Здесь четыре царя ведут войну против других царей, стремясь их покорить. Но эти четыре царя сами по себе образуют союз вокруг — или, вернее, против — самого существования Авраама как такового. Но Авраам — это бе-ибарам: «Вот порождения неба и земли бе-ибарам» (Берешит 2:4). Что значит бе-ибарам? Это история неба и земли — бе-ибарам, «при сотворении их»? Нет: бе-ибарам — в том, что они творят самих себя, в их самосотворении. Авраам — человек, который воссоздаёт себя, который делает себя заново. Его бросают в огненную печь; он может вернуться к жизни, восстать из пепла и ещё раз сотворить историю. Ибо сила, которой он обладает, заключена не в оружии, не в обнажённом мече — херев.
Это не меч. Эта сила — на уровне речи, на уровне языка. Поколение Вавилонской башни хотело построить город и башню. Город, как было сказано, — это Ир Давид, город Давида. А мигдаль, башня, — обратите внимание — это Святилище, которое устанавливает связь между небом и землёй, между духом и телом, между шамаим ва-арец. Именно оно делает возможным, так сказать, этот переход […], так чтобы тело было едино со всеми четырьмя своими составными частями. Четыре составные части: нефеш, руах, нешама — а затем хая и йехида, которые есть нечто превосходящее. Но если мы позволим этим четырём уровням действовать порознь — это катастрофа.
Тогда нет больше той реки, которая берёт начало на вершине Эдена и разделяется на четыре главных русла; нет больше того потока, что выходит из Эдена; нет больше того света, который… Нужно уметь собрать всё в едином порыве, в едином движении мысли, и осуществить их единство. А мы этого не делаем. И в этом проблема Лота. Конечно, мы сами рискуем стать ложным образом Авраама; Лот — ложный образ Авраама: он похож на него, но уже провёл границы, разделения. И это тоже обособление, которое можно создать на многих уровнях — в нашем образе жизни, в нашем поведении.
Когда мы ограничиваемся одной стороной вещей и забываем видеть всё как целое, в его единстве, тогда народы могут на это напасть. Ибо что такое христианство? Это аспект, отсечённый от тела еврейской мысли. То же относится и к каждой из религий: это значит взять одно течение самого иудаизма и сделать на нём особый акцент, который отодвигает всё остальное на второй план. Это мессианский выкидыш — ибо мессианство осуществляется поэтапно, и в личном плане, и в коллективном. Довольно думать о мессии, который придёт извне! Машиаха мы приводим сами; мы заставляем его прийти. Но чтобы заставить его прийти, нужно научиться пользоваться языком […].
Даже когда а-ядаим йедей Эсав, когда руки — руки Эсава, должно быть а-коль коль Яаков (Берешит 27:22) — голос должен быть голосом Яакова: голосом учения, голосом молитвы, голосом общения между всеми составными частями, так чтобы из целого поднялась шира, песнь. Вот мессианство еврейского народа. Это не сведение всех сил или всех течений к одному-единственному течению; это подчинение всех идеологий, всех течений мысли малхут шамаим, владычеству Небес, владычеству Б-га. Вот что отличает единственную войну, которую вёл Аврам: освободить заложников, заложников, взятых другими народами.
Нас держат в заложниках не только физически; нас держат в заложниках интеллектуально, нас держат в заложниках духовно. Мы сами уже не в силах собрать воедино всё остальное, потому что утратили способность общаться со всеми, кто некогда составлял с нами единое тело и кто мало-помалу отдалился — так далеко, что дошёл до Содома. Выбор Лота в пользу Содома не случаен. Ибо Содом стоит за справедливость: он хочет, чтобы каждый человек реализовал себя собственными силами и развивал свои способности, не завися ни от кого другого. Если кто-то хочет жить милостыней, ему там нет места.
Любой ценой нужно трудиться и питаться плодами своего труда — таков Содом. Но если упорствовать и довести это рассуждение до конца, окажешься перед его же императивами: в какой-то момент мы теряем способность трудиться, теряем способность обеспечивать свою жизнь. Не у всех одинаковые способности, и каждый хочет обеспечить своё будущее. Каждый всегда будет зависеть либо от общества, либо от собственных детей, — и поэтому в мир, в справедливость должна войти [любовь]. Но справедливость Содома — это тоже шеви, плен; она тоже держит людей в заложниках. Ибо мы считаем… Но если Авраам заступается за Содом, считает ли он Содом достойным защиты?
В Содоме могут быть цадиким, праведники, — там и вправду могут быть праведники. Что ж, лишь бы там и сям открывались окна. Но когда закрываешь глаза и отказываешься сдвинуться с места, тогда оказываешься на противоположном полюсе любви, — а противоположный полюс любви — это любовь кровосмесительная, которая и толкает дочерей Лота к желанию зачать от собственного отца в состоянии полусознания или полного беспамятства. И именно здесь каждый раз мессианство теряет свою сущность: оттого что не сумело воссоединить целое и повести борьбу за его воссоединение. Это тоже то, к чему принудил его Святой, благословен Он: Авраам оказывается в этой войне помимо своей воли; это цари сражаются между собой, — но в конце концов он становится главным действующим лицом.
Главным действующим лицом — потому что ничто из происходящего в мире не чуждо судьбе еврейского народа. Это нужно твёрдо усвоить: мы прямо и косвенно причастны ко всем поворотам будущего человечества. Ограничиться молчанием, пожелать замкнуться в границах чисто национальных, или чисто духовных, или чисто интеллектуальных — значит обречь еврейский народ на непрестанные гонения, на изгнание, которое переходит от одного этапа к другому и вынуждает новые поколения заново определять свои масштабы, воссоздавать себя […]. Такова тема этой пятнадцатой главы, где в конечном счёте от проведённой битвы ждать нечего. Нечего ждать. Аврааму хотят дать дары, хотят воздать ему признание, — а Авраам говорит «нет». Конечно, этого нельзя требовать от всех. Чего хотят люди? Есть те, кто пользуется верой, чтобы улучшить своё положение, удовлетворить ту нужду или другую. Это может быть испрошенной милостью; но это не может стать основанием для собственной реальности.
Он дал — Б-г дал, и дал, и дал: Он дал мир, Он дал райский сад, как даёт отец, готовый отдать всё ради своего ребёнка. Мир основан на даянии — на доброте на всех уровнях — ничего не требуя взамен. Отсюда: «Ни нитки, ни ремешка от обуви» (Берешит 14:23). Авраам поднимает руку к «Б-гу Всевышнему, Владыке неба и земли» (Берешит 14:22) […] — он ничего этого не хочет. Задавались вопросом, кто давал: сын ли Шема дал Аврааму? Есть комментаторы, которые говорят: нет, это Авраам давал. И если Авраам давал, то делал это не для того, чтобы ещё больше утвердиться перед другими. Нет: прежде всего — чтобы служить владычеству, малхут шамаим, владычеству Б-га. Это было ради того, чтобы «он призвал имя Ашема» (Берешит 12:8): научить людей, мир, провозглашать имя Б-га, провозглашать Его присутствие, связывать его с судьбой Его творения. И это и есть мессианство, о котором идёт речь в этой главе и которое мы пытаемся проследить в каждой точке […], — оно всегда являет одни и те же черты, но на разных уровнях. В ту эпоху […]; и потому дано обещание, что народам будет дана сафа брура, ясный язык, облегчающий общение, — «чтобы все призывали имя Ашема» (Цфания 3:9), чтобы все называли одним и тем же именем, призывая Царство Б-га. На этом я остановлюсь, если у вас есть вопросы.
Продолжить изучение
- Следующий урок: Три праотца: их противостояния →
- Все уроки серии: Три праотца
- Кто такой рав Рафаэль Бенизри?