Пиркей Авот, часть 9: Шмая и Авталион

Добрый вечер всем. В прошлый раз мы начали комментировать первое изречение этих двух прозелитов, стоящих четвёртой парой в цепи передачи Закона. Это очень важно, ибо говорит нам, что исключённых нет. Напротив, мы рассчитываем на вклад внешнего мира с того момента, как он усваивает, скажем так, категории мышления собственно Торы и нет опасности отклонения. Как я уже вам указывал, мы не можем возлагать должности, связанные с ответственностью за общину, на новых прозелитов, потому что они ещё не доказали себя. Но Шмая и Авталион утвердились как своей учёностью, так и своим поведением. Не было причин не упомянуть их как важное звено в передаче этого Закона, который без них мог бы быть утрачен. Итак, какое учение это нам даёт?

Учение очень важное, потому что до сих пор ещё не говорилось о любви к своему делу. Ве-сна эт а-рабанут — как здесь переведено: «ненавидь высокое положение», ненавидь ответственные посты. Не ищи их; если же они приходят к тебе и больше некому взять на себя это бремя, то, конечно, ты обязан принять на себя ответственность. И не стремись к тому, чтобы тебя узнала существующая власть. Как же всё это связано между собой? «Люби труд». Мы установили различие между мелахой и аводой. Авода — это обычные работы, скажем так, повинности. А повинностей много, очень много. Что ж, любить их действительно невозможно — такова житейская необходимость. Но мелаха — это служение общине и обществу через свой творческий дух.

А что касается творческого духа: когда слово мелаха появилось впервые, оно появилось при сотворении мира. Когда Ашем завершил Своё творение, сказано: «Его мелаха», — что мы перевели здесь как Его творение, Его миссия. Я указывал, что в слове мелаха заключено малах, посланник: на каждого возложена миссия, которую он должен исполнить. И для нас, соединяющих в своей вере небо и землю во всём, за что мы берёмся в жизни, речь не идёт о том, чтобы отделить дух от материи, — напротив, речь о том, чтобы наполнить материю духом и возвысить материю до уровня духа. Следовательно, на этом уровне нет никакого разрыва.

Напротив, нет никакого отвращения к тому, что происходит здесь, на земле, к тому, что можно осуществить, и каждый обязан это делать. И эхов, «люби», — это в конечном счёте больше, чем просто «делать» свою работу. Любовь не отмеряется временем, у неё нет границ, она постоянна. Поэтому нужно стремиться откликаться на то, что любишь, — ибо, внимание: если праздность — источник многих бед, то и труд, который по-настоящему не ценит и не уважает тот, кто его выполняет, в равной мере есть рабство. Он не даёт человеку раскрыться, не развивает его возможностей, не позволяет проявить в полной мере его способности, его потенциал. Вот почему слово «люби» здесь уместно: подобно тому как глагол ахав употребляется по отношению к Предвечному, Шмая позволяет себе применить этот самый глагол, «любить», к мелахе. А то, что запрещено в Шабат, — это всё, что участвует в построении структур этого мира и в их утверждении. Например, можно переставлять мебель внутри дома, стулья, — даже на улице, если есть эрув, — если нужно устроить праздник в честь Шабата. Всё это разрешено: поспешить, повеселиться, что-то осуществить. Но заметьте: это не считается мелахой, и это разрешено делать в Шабат.

Мелахот, запрещённые в Шабат, — это, в сущности, те работы, прекращение которых ознаменовало завершение всего творения шести дней. Итак, Шабат приостанавливает мелахот, но не приостанавливает аводот. Мы продолжаем жить нормально; есть много вещей, которые мы продолжаем делать в Шабат, потому что они — часть нашей жизни и не имеют такого характера. Зато образовать слово из двух букв, начертив их, — да, это запрещено, потому что мы породили высказывание. Не усматривайте в этом ни нелепости, ни преувеличения: это основополагающая идея самой мелахи, освящённая Шабатом, и именно она придаёт мелахе иное звучание. И именно поэтому древние мудрецы, древние раввины, все имели мелаху — ремесло, профессию. Они не рассчитывали прожить своей Торой. Разумеется, они преподавали её щедро и безвозмездно; а когда нуждались — конечно, в той мере, в какой они исполняли раввинские обязанности в общине и несли общественные заботы, — им платили соразмерно тому времени, которое они этому посвящали. Но по сути их самих называли, их обозначали по профессии. Примеров много, я мог бы привести некоторые. Вот, например, раби Йоси бен Халафта был кожевником, работал со шкурами. Раби Ицхак Напаха был кузнецом, Йеуда был портным, а раби Йеуда был пекарем, и так далее. Итак, нет — упаси Б-г — никакого пренебрежения, никакого отвращения к труду. Напротив, наши мудрецы сказали: пшот невелта бе-шука ве-аль тицтарех ла-брийот — свежуй падаль на рынке и не будь зависим от людей.

Если действительно нужно заняться тем, чтобы свежевать мёртвое животное на площади, лишь бы не выпрашивать пропитание у людей, — это нужно сделать. Вот в чём ключ: человек должен сохранять всё своё достоинство благодаря своему труду и не зависеть от учреждений, пусть даже общинных. Умному достаточно. Спасибо. Далее: вступать в соперничество, исполняя эту мелаху, — в этом у тебя нет нужды. Не в духе соперничества ты должен браться за свою мелаху. Ты должен исполнять её ради самого себя. Ты должен знать, что главное в твоей жизни — это твои духовные заботы, учёба, которой ты посвящаешь бо́льшую часть своего времени или хотя бы часть своего времени, но, скажем так, регулярно, постоянно, неизменно. Вот что нужно делать. Ве-сна эт а-рабанут: «ненавидь власть» — это не раввинская должность как таковая, хотя были те, кто осмеливался толковать это в таком смысле. Одним из них был раби Акива Эйгер, который сказал: «Всю жизнь я ненавидел стоять во главе общины, исполняя раввинские обязанности; это причинило мне много страданий. Я хотел бы быть шамашем общины — служителем, простым служителем общины».

Его угнетало, косвенно, чувство возвышенности, которое у него было, которое он испытывал или которое внушали ему все окружающие, и это заставляло его страдать, потому что так или иначе создавало дистанцию. Итак, у ве-сна эт а-рабанут два непосредственных смысла: не ищи соперничества в том, что делаешь; не стремись занимать высокие посты; не ищи повышений; не ищи кавода, почёта; не ищи почестей; не стремись выставить себя напоказ. Это ни к чему тебя не приведёт. В конце концов, напротив, ты пожнёшь одни разочарования, потому что никто не простит тебе ни малейшего отклонения, ни малейшей ошибки; а занимать должность в постоянном напряжении, не выказав хоть тени усталости, невозможно, — и это действительно заставляет нас упустить цель.

Далее: ве-аль титвада ла-рашут, «не давай себя узнать рашут». Мы видели, что у слова рашут два-три значения. Есть рашут а-яхид и рашут а-рабим. Рашут а-яхид — это моё собственное частное пространство; рашут а-рабим — общественное владение. Итак: не следуй за популистским течением. Старайся сохранить хоть что-то от своей личности, своих собственных качеств, не опошляй их. Это первый смысл. Второй смысл — правящая власть: не рассчитывай, что власти впоследствии воздадут тебе признанием за всё, что ты сделал, за всю твою преданность. Напротив, это будет граничить с неблагодарностью.

А ведь ты действительно пожертвуешь порой семейной жизнью, личным продвижением и прочим, и своей учёбой, чтобы служить другим. Не будем забывать, что этот совет дан в то время, когда в еврейской общине Страны Израиля, в эпоху Второго Храма, происходило множество политических потрясений, — мы об этом говорили, — когда возникали различные течения, были смещения, зависть, борьба за власть, и каждая сторона искала опоры, которую порой ищут у раввинов, у людей элиты, у мыслителей. Итак: старайся не принимать ничьей стороны и оставаться в этой области как можно незаметнее.

Такова общая мысль Шмаи, которую теперь дополняет Авталион. Авталион говорит нам: Хахамим, иззахару бе-диврейхем — «Мудрецы, будьте осторожны в своих словах, шема тахуву ховат галут — чтобы вам не подвергнуться изгнанию и не оказаться сосланными в место, где воды дурны». И здесь переводчик перевёл хорошо; сейчас мы посмотрим на его формулировку. «И ученики, что придут после вас, напьются и умрут» — погибнут духовно, — «и Имя Небес окажется осквернённым». Разумеется, это следует логике сказанного Шмаей. Шмая был наси, а главой суда, ав бейт дин, был Авталион. И Авталион, как указывает его имя, — ав тальйа, то есть «отец малых», — был, вероятно, учителем. Вы поймёте почему: он ставит под вопрос именно свою собственную роль учителя. И через его слова сегодня вечером под вопросом нахожусь и я, не меньше, чем он.

Мы уже говорили, что человека от животного отличает дибур, речь, — то Б-жественное дуновение, которое было вложено в него и которое одно устанавливает связь между небом и землёй, между духовным и материальным и, если сказать всё до конца, между трансцендентным и человеком. Вот почему всё называется давар. Реальность каждой вещи — это то, что она тебе говорит. Она говорит с тобой тем или иным образом, ты чувствуешь, что она тебя касается, — и тогда она становится предметом, становится событием, ибо слово давар означает и слово, и предмет, и событие, и вещь. И действительно, именно речь творит событие; именно речь сообщает реальность всему.

Хорошо? Он говорит нам: нужно уметь взвешивать свои слова, быть осторожными в своих словах. Это нелегко. Нелегко выразить всё ясным языком, обнажённым языком. Мы очень часто пользуемся метафорами. И язык — это не только язык ума; есть ещё и язык сердца, и их созвучие не всегда рождает симфонию, прекрасную симфонию. Напротив, возникают разрывы, и они порой выражаются в недоброжелательных речах, в упрощающих суждениях, в некоем элитаризме, которым мы грешим помимо своей воли. А наше отношение к другому, проходящее через речь, приводит к тому, что мы либо разговариваем с человеком в лайковых перчатках, стараясь окутать его множеством ухищрений, либо считаем, что он того не стоит, и принижаем его.

И когда учитель пользуется таким языком со своими учениками — способными и менее способными, — и даже когда он преподносит своё учение как придётся, не обращая внимания на того, у кого нет таких же возможностей, таких же способностей, и не стараясь по-настоящему наклониться к нему, чтобы пройти с ним это учение заново, так чтобы оно стало ясным, — что ж, тогда мы оставляем место либо отвращению, либо неверному толкованию, либо дурным отношениям, и следующее за этим отторжение способно привести к далеко идущим последствиям. Я рассказывал вам, что произошло с Троцким; он не единственный пример. Но есть история, которая мне очень нравится, — об одном раве, который проводил всё своё время в разъездах из города в город, из страны в страну, собирая деньги, чтобы его йешива могла выжить.

Он пошёл пожаловаться великому раву Аарону Котлеру. Он сказал ему: «Послушайте, у меня нет жизни. Я возглавляю йешиву и всё время в отъезде. Я не могу заниматься своими учениками; я во что бы то ни стало должен дать этой йешиве жить, и ради этого я пренебрегаю даже своей семьёй». Он ожидал от рава Котлера слов утешения, но рав Котлер сказал ему: «Знаете, я должен вам сказать, что все эти мытарства, которые вы претерпеваете, происходят оттого, что отношения, которые вы поддерживали со своими учениками, не всегда были наилучшими. Одних вы исключили, потому что они вам не нравились; к некоторым вы проявляли презрение; вы не очень-то любили тех, кто не оказывал вам кавода, которого вы, по-вашему, заслуживали. Всё это теперь мстит вам, и потому сегодня вы искупаете свою вину перед учениками своими разъездами по разным странам, собирая для них деньги».

Вот какое видение вещей было у наших раввинов: они постоянно подвергали сомнению самих себя. Это очень важно в тех отношениях, которые мы строим с миром. Пока мы не умеем трезво оценить себя, пока у нас нет этого внутреннего вопрошания — правильно ли мы поступили… Признаюсь вам, что не раз выходил из класса подавленным, потому что не всегда легко вести класс, внутри которого разные уровни, особенно на еврейских предметах. На других предметах легко: в конце года гильотина падает, если дела плохи с математикой, физикой, химией. Это не прощается, и тогда никто не возражает. Но ученик, который… А люди, которые приходят, — из разных течений, с разным воспитанием, в одном и том же классе, так что вести его очень трудно, и порой случается, что теряешь компас, теряешь ориентир и спрашиваешь себя: правильно ли я поступил? Правильно ли я поступил? Потому что это очень опасно, очень опасно — «ибо вы можете подвергнуться изгнанию». Подвергнуться изгнанию? А-роцеах би-шгага — вы знаете: тот, кто в те времена по неосторожности стал причиной чьей-то смерти. Было шесть городов-убежищ, и он должен был укрыться там до смерти первосвященника.

Потому что вся община так или иначе разделяла эту ответственность — а на самом высоком уровне первосвященник, то есть главный воспитатель народа. И там он оставался до смерти первосвященника. И вы знаете, что матери первосвященников имели обыкновение приносить еду и подарки изгнанникам в городах-убежищах, чтобы сказать им: смотрите, не молитесь о смерти нашего сына, чтобы выйти из своей тюрьмы. Однако это была не тюрьма — это был центр перевоспитания, потому что, когда кого-то отправляли в изгнание, вместе с ним отправляли в изгнание и его учителя, его наставника, ибо нельзя было отрывать его от учителя. Иначе это место убежища, эта «тюрьма», не имела бы смысла.

Итак, тот, кто совершил убийство по неосторожности, подлежал изгнанию. А убийство по неосторожности, совершённое любым учителем, любым человеком, несущим ответственность за общину, который не исполняет её как должно и допускает ошибку на каком бы то ни было уровне, — что ж, такого человека не обязательно сразу отправляют в изгнание. Либо он сам стыдится результатов и изгоняет себя сам; либо вокруг него образуется пустота, и он проживает своё изгнание, живёт в этом состоянии одиночества; либо же власти действительно приговаривают его к изгнанию, и так далее. Итак, это изгнание может быть физическим, но может быть и духовным изгнанием существа — «и оказаться сосланными в место, где воды дурны», — подлежать изгнанию.

В те времена, знаете ли, ученики следовали за своими учителями в их странствиях, переходя за ними с места на место, чтобы лучше учиться рядом с ними — и прежде всего учиться их поведению, их образу жизни. Итак: место, где воды дурны, — что это за дурные воды? Вы знаете, что Тора уподоблена воде, источнику оживляющей воды. Такова особенность воды: она одновременно очищает, утоляет жажду человека и служит источником благословения. Такова символика воды, которая, скажем так, не раз появляется на нашем жизненном пути. Так вот, воды, пока они — источники, пока они живые, пока они текут, пока они питаются другими источниками…

…они постоянно обновляются. И никакое учение нельзя считать сказанным раз и навсегда. Оно верно сегодня, в тот момент, когда я говорю с вами; то, что я передаю вам сегодня, верно для сегодняшнего дня. Завтра действительно придётся искать хидуш, новый элемент. Во вчерашнее учение нужно вдохнуть жизнь. И поэтому учение, которое не оставляет никакого места для возможной ошибки и застывает в догме, очень опасно. Почему? Потому что оно подобно воде, которая собирается и застаивается в пруду, — и она загрязняется, загрязняется всё больше по мере того, как идёт время. Вот что для учения означают дурные воды. Поэтому наши мудрецы сказали — позже вы поймёте: «и увидите разницу между служащим Б-гу и тем, кто не служил Ему».

И наши мудрецы спросили: в чём же разница? Очень просто. Есть тот, кто повторил своё учение сто раз и остановился, сказав себе: «Я знаю, я всё освоил». И есть тот, кто после ста раз продолжает и говорит себе: «Повторю в сто первый раз», — вот он и есть истинный служитель Б-га. Первый, который остановился, прошёл это сто раз — сто раз, можете сказать; он действительно повторил это сто раз. Значит, он владеет этим, но владеет в сыром виде. Человек, который носит одну и ту же одежду сто дней, — это тяжело, это невозможно, она будет дурно пахнуть. Есть новизна, которую нужно привносить всё время, — это иной способ развиваться, понимать вещи. И прежде всего: зкенеха ве-йомру лах — «спроси старцев твоих, и они скажут тебе». Зкенеха — это твои старшие.

Знаете, в некоторых кругах рава называли «Сава» — например, Сава из Кельма. Не говорили «Адмор», а говорили «Сава», и это бросается в глаза. Спрашивали: почему их не называли «рав»? И ответ тоже совсем простой. Равом — я и сам могу быть. Каждый может быть равом. Это требует времени учёбы, и этого звания действительно можно достичь. Но звание сава, дедушка, — дедушка в […], — оно уже предназначено для определённой поры жизни и определённой высоты. Не каждый — сава; каждый может стать савой, но не каждый — сава, не так ли? Такова вторая мысль: «ибо вы можете подвергнуться изгнанию и оказаться сосланными в место, где воды дурны», — где процветает ересь, потому что это действительно может привести к ереси.

Люди идут… Сегодня все мы были вскормлены — вскормлены в юности сказками, от Красной Шапочки до великих басен Лафонтена и прочих […]. Но если мы сохраняем их такими, какие они есть, они пресны, жалки, лишены смысла; они больше не говорят нам ничего, мы перешли к другому. Так же и в других областях: есть слова Торы — говорю вам, слова Торы, — которые истинны, но, поскольку мы их не переработали, не восстановили, не вдохнули в них новую жизнь, не проиллюстрировали, они остались при старых мудрецах; мы оставили их при наших старых мудрецах. Вот что значит: «ученики, которые следуют за вами, напьются и погибнут духовно». Ва-ямуту, «и умрут», — это не физическая смерть; это смерть духа — для людей, которые приняли всё это буквально. Но прежде всего: ве-нимца шем шамаим митхалель, «и Имя Небес окажется осквернённым». Ве-нимца шем шамаим митхалель — почему? Потому что другие говорят: вот что из этого вышло. Этот господин, который давал такое учение, думал, что питает многие поколения, а ничего не пожал.

И дискредитация, брошенная на этого учителя, распространяется, она заражает других учителей. Вот это и есть осквернение Имени Небес, шем шамаим. Нужно понять это шем шамаим, Имя Небес. Наши мудрецы объяснили, что шамаим — это шам маим, «там вода». То есть там находятся воды — там находятся воды, оживляющие землю. Но чтобы эти воды спустились с неба, человек должен быть здесь и решиться возделывать землю; пока человек не решится… ибо сказано: «чтобы благословил тебя Ашем, Б-г твой, во всяком деле рук твоих, которое ты будешь делать». Благословение бывает лишь тогда, когда ты явил дело своих рук.

Когда ты вложил себя в то, чтобы что-то осуществить, тогда ты можешь познать благословение. Итак, мы говорили о маим, о дурных водах. Дурные воды — это нижние воды: воды, оставшиеся под землёй, которые не могут — не могут — напитать мир без этой небесной манны. Так вот, это и есть Имя Небес — небесные воды, следует сказать, — которые оскверняются. Ибо нужно понять, что единственный раз в творении, когда не было сказано ки тов, «что это хорошо», — это разделение нижних вод и верхних вод. И это разделение произошло в понедельник, во второй день. Каждый день было сказано: «и увидел Б-г, что это хорошо»; но когда произошло это разделение вод, текст […] не счёл это разделение хорошим, пока человек не осуществит…

…соединения двух вод, и это зависит от него, ведь, как было сказано, растительность не распространится по земле, ибо ве-адам аин ла-авод эт а-адама — «и не было человека, чтобы возделывать землю», — пока нет человека, чтобы возделывать землю. Вот что говорит нам Авталион; из этого можно извлечь важный урок для самих себя. После этого мы подходим к Гилелю и Шамаю — Гилель и Шамай, великие школы. Мы закончили с четвёртой парой; это пятая и последняя из пар, которым было поручено передавать Закон. После них у нас будут танаим, раввины: у нас будут раббан Гамлиэль, раби Шимон бар Йохай, раби Йеуда и так далее.

Отныне они будут носить звание «раби»; раввинов много. Как я уже говорил вам, те, кто были прежде, в этом звании не нуждались; одно их имя свидетельствует об их масштабе. Вот — думаю, на этом я остановлюсь. Или у меня ещё есть время? Да, пожалуй, у меня есть ещё немного времени, если только у вас нет вопросов, прежде чем я перейду к Гилелю и Шамаю. Есть вопросы. — «У вас сколько угодно времени, господин Бенизри; у нас вся жизнь, чтобы слушать ваше учение». — Это мило с вашей стороны, спасибо. Даю вам возможность надо мной подшутить. — «Господин Бенизри, добрый вечер». — Добрый вечер, Эрик. — «Вы говорили нам о том, чтобы вдохнуть новую жизнь в слова Торы».

«Значит ли это, что мы ставим под сомнение ту жизнь, которую давали им прежде? Если я правильно понимаю, задача, возложенная на человека, — именно произвести в себе достаточно творческой силы, чтобы соединить эти две воды, верхние воды и нижние воды, — каковы бы ни были его, не скажу средства, а скажем так, его возможности». — Я хочу сказать, Эрик, что ты уже не тот юный ученик, которого я знал, — ты уже не тот. Сегодня у тебя другой масштаб, другое измерение, и это хорошо. Но когда ты читал со мной тексты в том возрасте, у тебя был подход, соответствующий твоему уровню. Сегодня дело не в том, что он ничего не стоит, — просто ты стал требовательнее.

Раньше ты мог довольствоваться уличной закуской и предпочитать её школьной еде, школьному обеду; а сегодня дома у тебя, полагаю, хорошо накрытый стол; ты ценишь вещи, смакуешь их по-иному. То, что ты любил раньше, сегодня ты любишь уже не так; у тебя другие требования, и так далее. В каждом возрасте есть своя Тора. «У-ве-торато йеге йомам ва-лайла» — «и о Торе Его размышляет он днём и ночью». […] Сказано: ми-пней сейва такум. Это значит: перед старостью, перед сединой, перед белыми головами — такум, встань. Зоар говорит: нет, погоди — ми-пней сейва такум: прежде чем придёшь к старости, прежде чем побелеют твои волосы, — встань, пошевелись, потому что потом будешь жалеть, что у тебя ушло всё время. Знаете, что […] подарил однажды своему зятю? Что ж, золотые часы — такой подарок было принято делать жениху. И он сказал: «Смотри — золото не в часах; золото — в стрелках, которые движутся. Если ты умеешь ценить время, которое они отмеряют для тебя, как золото, — тогда твои часы стоят больше золота». Такова Тора. Действительно, нужно стараться изучать её, соизмеряя со временем, с теми требованиями, какие у вас есть сегодня. Не говорите себе, что она устарела; скажите себе лучше: я её ещё недостаточно понял.

Потому что из двух одно: если она устарела, значит, она не Б-жественна — не Б-жественна, она ничего не стоит. Если же она Б-жественна, значит, она никогда не стареет; это мы состарились, не поняв её, не расшифровав её. Итак, это нам следует приспосабливаться к ней, а не ей — приспосабливаться к нам. Мы лишь приспосабливаем её к себе в течение периода посвящения; но потом нужно уметь соизмерять себя с ней. — «Я говорил не только применительно к самому себе и к личному развитию человека от юности до преклонного возраста, но и применительно к эпохе, в которой мы живём. Я не Эрик, просто чтобы вы знали, кому ответили, — но это не важно, это было очень поучительно, спасибо».

«Что я имел в виду, господин Бенизри, когда начал спрашивать вас о том, чтобы вдохнуть новую жизнь в слова в соответствии с…» — Да. — «Думаю, вы ответили мне, более или менее, применительно к нам самим и нашему личному развитию. Так вот, вторая часть вопроса: нельзя ли придать Закону, Торе, несколько более современный язык? Нельзя ли обновлять её по мере развития наших технологий? Сегодня мы прекрасно знаем, что на наших глазах происходят необычайные перемены, за которыми мы не поспеваем. А что же Тора, когда мы обсуждаем ямы или опознавательные признаки потерянной вещи то здесь, то там?» — Дорогой мой друг, всё, что ты изучаешь, — это одежды, одежды духа. Слова, которые ты расшифровываешь сегодня, — это одежды; завтра ты облачишь их по-другому. Но знай, что одежду — да, ты, может быть, отложишь в сторону, потому что она слишком коротка, слишком широка, слишком длинна, и ты дашь ей другие мерки; это будет одежда дня; но одежду нужно менять. Так же и […]. Буква — это одежда, я думаю. Знаете, в каждой букве четыре измерения, и каждая буква независима от другой. В еврейском письме нет букв, соединённых друг с другом; они независимы.

Итак, в букве есть четыре уровня. Во-первых, сама буква, её форма. Во-вторых, её звучание. В-третьих, её музыка: у неё есть отзвук, есть вибрация. И заметьте: если на букве появилась зазубрина, какой-либо разрыв, весь сефер Тора становится непригодным — он пасуль; из него больше не читают, пока его не исправят и не исправят эту букву. Это говорит вам, насколько это важно. Далее, четвёртый уровень состоит в том, что буква должна оставаться самостоятельной: она не должна касаться соседней. Если она касается другой буквы, сефер Тора непригоден. И это приводит хасидскую мысль к утверждению, что самое важное в букве — это белое, которое её окружает, а не чёрное, которым она написана.

— «Именно это и придёт прочесть Машиах, по сути». — Совершенно верно; но Машиаха нужно готовить самому. — «Рав Бенизри, добрый вечер. Рав Бенизри, я хотел бы преподнести вам благословение, которое произнёс здесь лишь однажды за семнадцать лет, что я нахожусь в Израиле, — одному раву, который тоже побывал в Бельгии; но я уже не помню его формулировки на иврите. По-французски это означает: да благословит Ашем ваше знание. По поводу последнего, что вы сказали, — впрочем, вернусь к первому. Я делал записи; на этот раз я немного лучше подготовился, чтобы отвечать в рамках темы вашей речи и вашего урока. Вы прежде всего говорили о чёрной работе. Я хотел бы просто — это не вопрос, а свидетельство — заверить вас, что со временем и с опытом порой удаётся выполнять даже эту чёрную работу с большой радостью. И думаю, что обращаюсь здесь скорее к мужчинам, главам семей, говоря, что это, возможно, один из ключей к успеху семьи».

«Это одно. О связи между небом и землёй: недавно я записал на одном уроке, где говорилось […], и таким образом получаются четыре буквы Четырёхбуквенного Имени. Что касается праздности, — раз вы как-то сказали мне: „не теряй чувства юмора“, — на этот раз я выставлю это на первый план; я нашёл одну шутку по ходу ваших слов. Речь о праздности — по-французски oisiveté — и, конечно, что бы я сказал молодым людям, которые сидят взаперти в своих комнатах и не хотят выходить, праздным? Я сказал бы им: нужно вставать рано, как птицы — les oiseaux. И в конце концов наши мудрецы, наши хахамим, вставали рано и готовились за два часа до тфилы, чтобы сосредоточенно пребывать в макоме и суметь молиться как следует».

«Что ж, последнее, пожалуй…» — И вот здесь позволь мне просто тебя прервать, потому что ты меня сейчас задел. Ты сейчас резанул мне слух, потому что когда начинают раздавать нравственные рецепты, как кулинарные, мне это не по душе. Извини. — «Послушайте, во всяком случае я рад сказать вам, что с моей женой, которая из Туниса, у меня не было выбора — пришлось встать у раковины, так что иначе я не мог». — Что ж, Шмуэль, это хорошо. Одно — одно, прошу тебя, не пойми мои слова превратно. Старайтесь не поучать других. Поучайте самих себя.

Это важно, потому что когда вы поучаете других, это значит, что вы уже выставили себя образцом, эталоном, — а я себе это запрещаю, уж простите. И почему? Потому что ты ставишь в трудное положение других людей, которые не прошли того пути, что прошли вы, и нельзя ставить их в невыгодное положение. Есть люди, гении, которые встают поздно. Но когда они просыпаются, их уже не догнать. — «Я вас больше не слышу». — Подождите. — «Звук… Я хорошо понял, что вы мне сказали. Я, конечно, вовсе не был настроен кого-то поучать или что-то в этом роде; я прекрасно знаю, что каждый человек живёт в своём мире и в своих обстоятельствах».

«Вместе с тем, что касается симфонии: это меня чрезвычайно тронуло, потому что это тема, которую я затрагивал в своём сочинении о симфонии в трёх частях. И вы, конечно, тоже согласитесь, что когда Б-г говорит…» — Почему в трёх частях? — «Именно потому, что когда Ашем говорит в Танахе, в Микра, сказано амар, и это проходит через три последовательные фазы: ор, маим и ракиа — свет, вода и твердь». — Значит, есть только три измерения, а не четыре. — «Нет — в этом как раз мой вопрос, и это единственный вопрос, который я оставлю: согласились бы вы, что в связи с последней темой, которую вы затронули, — четырьмя модальностями слова, — я подумал, не знаю, согласитесь ли вы и с этим, — нельзя ли соотнести эти четыре фазы с четырьмя мирами? Ацилут, Бриа, Йецира и Асия».

Послушай: прежде всего, мысль о трёх частях — не ложная мысль. Действительно, в […] Имя Йуд-Хей-Вав-Хей было разделено, если угодно, расщеплено на три — Йуд-Хей-Вав — и затем хей в конце. У вас йуд, равный 20, хей, равный 6, и вав, равный 13. Это даёт в общей сложности… — «Тридцать девять, говорите? Тридцать девять? Двадцать? Но Четырёхбуквенное Имя — я не понимаю, — Четырёхбуквенное Имя равно 26. Куда вы прибавляете 13? К 20?» — Кто задаёт этот вопрос? — «Я!» — Послушайте, есть два способа читать Четырёхбуквенное Имя. Либо в сокращённом виде…

Йуд равен 10, хей равен 5, вав равен 6, хей равен 5 — получается 26. Либо развернув буквы, как раскатывают тесто. Как пишется йуд? Йуд-вав-далет. Йуд-вав-далет равно? — «10 плюс 6 плюс 3… 13… 10 плюс 6, 3… 19?» — Нет. Далет — это 4? — «4». — Далет — это 4, да, извините. — «Да». — Итак, йуд равен 20, хей-алеф равен 6, и так далее. — «А, понятно». — Итак, Йуд-Хей-Вав, и это соответствует тридцати девяти, тридцати девяти авот мелахот, а это тридцать девять работ, относящихся к структуре мира в его творении, как я говорил вам недавно. […] И это было отделено от конечного хей. Конечный хей — это четвёртое измерение, а четвёртое измерение — это измерение земной реальности; это Асия, это Асия. И Асия, как раз, — Асия зависит от Йециры.

Асия равна самой себе; она может обновляться только движением Йециры — движением замысла, творения. [Ацилут] — это то, что далеко и чего мы не достигаем; Бриа — это первое приближение, которое у нас есть; а мы находимся прежде всего в мире Йециры, в мире замысла вещей. И именно этот замысел меняет реальность мира, Асию. Вот почему конечный хей, относящийся к Асии, отделён от трёх первых матриц, о которых ты говорил, мой дорогой друг Шмуэль. — «Спасибо, рав». — Большое спасибо. — «Большое спасибо, рав Бенизри. Нам придётся сейчас расстаться, хотя мы очень хотели бы остаться. Это был совершенно необыкновенный урок».

«Хочу сообщить всем, что на следующей неделе урок вернётся с несколько иной темой. Это будет скорее урок бейн а-мецарим, для периода между Семнадцатым Тамуза и Девятым Ава. Благодарю вас от имени всех». — С удовольствием. — «Можно задать последний вопрос, пусть даже только как тему для размышления? Если Тора, или слово Торы, должна быть постоянным переосмыслением — переосмыслением самого себя, — нельзя ли также думать, господин Бенизри, что это может означать развитие того, как жить Торой, как жить религией, и тем самым сделать возможными все различные нынешние раввинские движения, включая движение женщин-раввинов?»

«Мне хотелось бы услышать ваши размышления об этом, потому что я думаю, что есть…» — Что ж, это большая тема. — «Это очень большая тема, но есть и женщины, которые…» — Я отвечу вам сейчас кратко, потому что у нас нет времени. — «Да». — Я уже сказал, что это мы должны приспосабливаться к Торе. Дело в том, что мы далеки от неё. Мы не постигаем её во всей полноте; у нас есть лишь её фрагменты, лишь штрихи, лишь оттенки. Нам нужно было бы целое — а целое есть необыкновенная радуга. Нам нужно было бы охватить её единым взглядом, постичь её в её красоте, а это требует очень, очень больших усилий. Уверяю вас, у нас есть лишь […] — подобно тому как поддерживают больного, упаси Б-г, понемногу, — таково состояние нашего ума по отношению к Торе.

Но мы этого не осознаём. Представьте себе просто — повторяю ещё раз, — если Б-г дал Тору, если в мире есть творящая сила, которая продиктовала свой закон, посредством которого она устроила свой мир… Знаете, мне хочется сказать вам одну вещь. Сегодня многие над этим смеются: говорят, что когда ребёнок появляется на свет, ангел слегка ударяет его по губам, и он забывает всю свою Тору. Он знал эту Тору во чреве матери, он её знал. «Вот, посмотрите на меня! Я всё забыл!» Так как же он может забыть эту Тору? Кого мы хотим провести?

Этот ребёнок в своём развитии начал с той молекулы и постепенно осуществлялся, пока не обрёл облик, микро-облик. Это и есть вся Тора, которую он день за днём изучал во чреве матери, через собственное развитие. Он сознавал её, пока был во чреве матери, потому что находился в непрерывном вынашивании. А теперь, выйдя в мир, он внезапно её утратил; он должен открыть её заново. То, что было присуще ему изнутри, стало чем-то объективным, внешним; это стало его целью. Теперь он должен открыть её заново сам. Так знайте же, что во всех вас есть Тора. Она присутствует; её просто заставили умолкнуть.

И потому она обречена на забвение, на покров, который её скрывает. Вы откроете её заново. Вы откроете её по-иному. Мы изучаем Тору, но в конечном счёте эта Тора становится нашей личной Торой — нашей Торой, его собственной Торой. Человек, посвящающий себя изучению Торы, даёт жизнь. И, как я вам говорил, его собственная Тора — это не только её письмо, не только её звучание; это её музыкальность, её напев. Нужно, чтобы эта Тора заставила вас петь. Вот, мои дорогие друзья, — ну, всё. Спасибо. Я довольно говорил. Шавуа тов всем. Шавуа тов, шавуа тов, Жан-Лоран. — «Восемь часов». — А я думал, что семь!