Ноах: Вавилонская башня

Последний кризис человечества перед тем, как Авраам выходит на мировую сцену, — это кризис Дор а-флага (поколения рассеяния), поколения Вавилонской башни. Вот как Тора вводит это поколение: «На всей земле был один язык и одинаковые слова. И было: двинувшись с востока, нашли они долину в земле Шинар и поселились там. И сказали друг другу: «Давайте наделаем кирпичей и обожжём их в огне». И был у них кирпич вместо камня, а смола была у них вместо глины. И сказали они: «Давайте построим себе город и башню, вершина которой достигнет небес, и сделаем себе прочное поселение, чтобы нам не рассеяться по лицу всей земли»».

«И сошёл Б-г посмотреть на город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал: «Вот, народ один, и язык у всех один, и вот что они начали делать; и теперь не будет для них невозможным ничего из того, что задумали они. Сойдём же и смешаем там их язык, чтобы один не понимал речи другого»». Ясно одно: грех Вавилонской башни не назван прямо, мы не знаем, в чём он в действительности состоял. Ведь, в сущности, произошло лишь то, что человечество посвятило себя развитию техники на всех фронтах и что возник общий язык: Ва-йехи холь а-арец сафа эхат у-дварим ахадим — «На всей земле был один язык и одинаковые слова».

Итак, эта сафа эхат — что это за язык? Раши говорит: это лашон а-кодеш, святой язык. Что же тогда такое дварим ахадим — одинаковые слова, единые слова? Мы понимаем, что это различные языки, распределённые между семьюдесятью народами, шивим лешонот (семьдесят языков), и что они суть способы истолкования, способы восприятия. Ведь мы всегда можем говорить на одном и том же языке и при этом воспринимать его смысл по-разному — каждый в соответствии со своей чуткостью, своим интеллектуальным уровнем, скажем так, тонкостью своего ума. Итак, эти первые поколения после Потопа — мы находимся через четыреста лет после Потопа — это потомки Шема, Хама и Йефета, трёх сыновей Ноаха. Как при Творении были четыре реки, которые разделились, разошлись из сада Эден на четыре потока, — одна река, разделившаяся на четыре потока, — так и здесь человечество тоже разделилось на различные потоки: Шем, Хам, Йефет и, конечно, Ноах, который был отцом. Но затем тот, кто займёт место Ноаха, — как мы уже говорили, это Авраам. Мы ещё вернёмся к смыслу этих четырёх потоков, соответствующих четырём буквам Б-жественного Имени, йуд-хэй… Но главное в том, что есть интуитивное чувство святого, общее для всех. И это можно понять: эти первые поколения были не такими уж примитивными, ведь они всё-таки развили философию, математику, физику, торговлю, промышленность, как мы видели. Они развили и искусство музыки.

Это поколения, охваченные стремлением к созиданию и соперничающие друг с другом во многих областях. Читая главы, предшествующие одиннадцатой, мы видим, что всё же есть разница между первыми поколениями — от Адама до Ноаха — и второй чередой, вторым десятком сменяющих друг друга поколений — от Ноаха до Авраама. И начинается это уже с ковчега Ноаха. Вы помните, что Ашем велел Ноаху взять по паре от каждого вида и собрать их в ковчег, чтобы затем продолжить вид. Этот ковчег был микрокосмом, который должен был обеспечить новое человечество, новое творение, — как если бы прежнее творение до сих пор было лишь черновиком, а теперь мы переходим к новому творению. Ведь Б-г мог бы истребить то поколение эпидемией; не было нужды прибегать к Потопу, чтобы стереть человечество и вернуться к хаосу, предшествовавшему Творению, когда вода покрывала всё. Цель была в том, чтобы начать новое творение. И именно поэтому, в отличие от единственной пары, представлявшей каждый вид, в семье Ноаха была не одна пара: были Ноах, его сыновья и их жёны — два поколения, а не одно. И если спросить почему, ведь и одного поколения хватило бы, чтобы продолжить человечество, то ответ таков: отныне нам предстоит стать свидетелями рождения семьи, общности.

В первых поколениях есть важная подробность: когда перечисляли каждого ребёнка и его потомство, их не представляли связанными с родителями или дедами. Нет — это были отдельные личности. А затем — ва-ямот, «и умер», и их смерть словно не оставляла места никакому наследию. Иначе говоря, от Адама а-Ришона (первого человека) до Ноаха семьи не существовало. Люди, даже внутри одной семьи, жили как отдельные личности. Не было отношений отца и ребёнка, а тем более отношений детей к родителям или к дедам. После Потопа же — что сказано? Прежде всего, когда а-Кадош Барух Ху (Святой, благословен Он) призывает Ноаха в ковчег — а это повеление, — сказано: Ва-яво Ноах у-ванав ве-ишто у-нешей ванав ито эль а-тева мипней мей а-мабуль.

«И вошёл Ноах, и сыновья его, и жена его, и жёны сыновей его с ним в ковчег от вод Потопа». Текст должен был бы сказать: «Ноах и жена его, сыновья и жёны сыновей», то есть невестки. Но текст их разделил, и наши мудрецы говорят, что в этом заключено наставление — нам известное, — а именно: когда свирепствует эпидемия или когда война стучится в наши двери, лучше воздержаться от деторождения. Это, если можно так выразиться, единственное в Торе регулирование рождаемости: когда голод, когда грозит война и когда эпидемия опустошает, лучше подождать и ограничить рождаемость. Откуда мы это узнаём? Отсюда: ведь сказано Ноах у-ванав — «Ноах и сыновья его», и лишь затем ве-ишто — «и жена его». Сыновья отделяют Ноаха от его жены, так же как они отделяют сыновей от их жён. Так — пока они в ковчеге. Но когда они выходят из ковчега, текст выражается иначе. Им не нужно Б-жественное повеление, чтобы покинуть ковчег, — вернее, если это Б-жественное повеление и появляется, то для того, чтобы Б-г, по сути, открыл Свои законы Ноаху и его сыновьям.

Посмотрите на этот стих, где сказано: Ва-йеце Ноах у-ванав ве-ишто у-нешей ванав ито — «И вышел Ноах, и сыновья его, и жена его, и жёны сыновей его с ним». Но сначала — что сказано? Це мин а-тева, ата ве-иштеха у-ванеха у-нешей ванеха итах — Всевышний говорит ему: «Выйди из ковчега, ты и жена твоя», — то есть ты можешь возобновить супружескую жизнь, — «и сыновья твои, и жёны сыновей твоих с тобой». Прекрасно. Но Ноах будет какое-то время выжидать, потому что, видя катастрофу Потопа, стёршего всё, он спросит себя, стоит ли ещё приводить детей в мир. Такова была забота Адама а-Ришона, когда он увидел, как Каин убил своего брата, и сказал: если вот к чему ведёт рождение детей, то лучше вовсе от этого воздержаться. Но важно здесь то, что впервые Б-г благословляет Ноаха и его сыновей и говорит им: Пру у-рву у-мил’у эт а-арец — «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». В принципе, пророчество обращено к человеку, а не к семье. Когда Б-г открылся целому народу, это было лишь у горы Синай. Но выходит так, что к этому новому человечеству, которому Б-г собирается дать Своё первое откровение, — а первое откровение — это семь законов потомков Ноаха, — Он обращается ко всей семье и говорит ей: у-мил’у эт а-арец — главное, не сосредоточивайтесь в одном месте; вы должны рассеяться по земле, должны по-настоящему заселить всю землю, а для этого — плодитесь и размножайтесь.

Очень хорошо. Но это означает, что теперь семья создана, семья освящена. Отныне мы увидим родителей, стоящих во главе своих детей, детей, исполненных почтения к родителям, и это подтверждается, когда Шем и Йефет прикрывают наготу своего отца. А когда семья складывается, возникает стремление […]. Эта мысль важна — настолько, что в перечне последующих поколений, вплоть до Авраама, слово ва-ямот не встречается. Они рождали сыновей и дочерей, но слова «умер» там нет: нет смерти, когда есть дети, подхватывающие эстафету. Подчеркнув важность этих подробностей, мы видим, что теперь общество — или сложившаяся семья — поставит перед собой цели; оно действительно будет стремиться сохранить это единство посредством языка: сафа эхат — Ва-йехи холь а-арец сафа эхат, «На всей земле был один язык» (Берешит 11:1). Вы прекрасно знаете, что всякий раз, когда Тора говорит ва-йехи, это возглас горя. Это возвещает дурное событие. Какое зло в том, чтобы иметь один язык? Какое зло в том, чтобы говорить на одном наречии? И всё же Творец вмешивается так, что рассеивает семьи и заставляет их говорить на разных языках.

Мы уже немного видели, что означает слово сафа: ведь когда мы говорим сафа — в чём разница между сафа и лашон? Оба означают «язык». Сафа — это губы; это язык внешний. Лашон — язык внутри рта — это тот, что всё утончает; это язык внутренний, лашон. Сафа и лашон: числовое значение сафа — 385, числовое значение лашон — 386, то есть 385 плюс один. Это означало бы, что лашон стоит на ступень выше, что он способен вобрать в себя все прочие наречия, все прочие языки; он действительно может вернуть их к их источнику. И в этом состоит отличие лашон а-кодеш от просто языка.

Это важно — позвольте мне здесь открыть скобку, — чтобы показать разницу между Рамбамом и Рамбаном в понимании языка. Что такое язык? Действительно ли это общественная договорённость, нечто сложившееся со временем, по мере того как люди, общаясь, давали имена предметам? Или же это поистине творение, язык святого? Рамбан говорит, что это язык святого. Язык иврит — обратите внимание, что «иврит» и «йеудит» обозначают язык еврейского народа. В Танахе слова «иврит» нет; в Танахе еврейский язык обозначается иначе — например, как «язык Кнаана». Именно в Мишне мы находим лашон а-кодеш, святой язык, и иврит, еврейский язык. Здесь и проходит отличие от концепции Рамбама, который говорит, что в иврите на первый взгляд нет ничего подобного, кроме того, что это язык чистый, в котором нет даже, например, названий плотских органов; в этом языке нет вульгарности, нет грубых слов. Это язык чистый, чистый язык, и именно чистота, опрятность его речи возвела его в ранг святости. А для Рамбана — нет: это язык святого, язык откровения Б-га народу Израиля. Более того, есть и третья мысль: что иврит, язык Творения, — это код; подобно тому как существуют химические формулы, обозначающие сложные или созданные вещества, так же обстоит дело и с еврейским алфавитом. Следовательно, если мир был сотворён буквами, речью, то в каждом имени нарицательном мы должны находить составные части, компоненты каждого элемента.

Но это скобка, открытая для того, чтобы сказать: сафа эхат у-дварим ахадим — всё зависит от того, как это понимать. Ведь если следовать Рамбаму, то имела место эволюция языка. Если же принять позицию Рамбана, то это скорее огрубление языка, произошедшее с течением времени. Тора изначально была дана на иврите, а затем этот язык со временем преобразился; его перевели на арамейский, а во времена Эзры ему вернули его ценность. Итак, произошла утрата сущности изначального языка, а с возвращением изгнанников из Вавилона — возрождение этого языка в том, что называется ктав ашури, — кстати, именно этим письмом пишется сефер Тора. Но это письмо не было изначальным; было другое письмо, которое самаритяне сохранили в своих рукописях. Как же тогда получилось, что мы придали такое значение этому письму, что если в нём есть разрыв или искажение, мы не пользуемся сефер Торой, говорим, что сефер Тору нужно исправить и пока его нельзя использовать как эталон? Потому что это «ассирийское» письмо, ктав ашури, и есть письмо изначальное, но вновь обретшее свою ценность, свои истоки лишь во времена Эзры.

Теперь я возвращаюсь к тексту: Ва-йехи холь а-арец сафа эхат. У людей было в их языке интуитивное чувство святого. Ведь разница между теми первыми поколениями и нами в том, что те первые поколения переживали эту близость к Б-гу, эту связь со святым, этот духовный поиск изнутри. Это было не совсем интеллектуальное занятие, как у нас сегодня, — нет, это было поистине нечто пережитое изнутри, и потому различия, различные восприятия были многообразны. Но когда это становится сафа эхат у-дварим ахадим — когда начинают клясться одним толкованием, одним-единственным толкованием, одним-единственным восприятием сути, одним-единственным языком, и убивают различные способы чувствовать, — тогда это беда. Вот это беда. Вы видите, что здесь возникает одинаковость — одинаковость, которая препятствует единству, если в конце концов все стоят и думают одно и то же и питаются одним и тем же. Какой тогда смысл быть миллионом, двумя, тремя миллионами людей, если в конце концов мы все похожи друг на друга? И мидраш говорит об этом: человек больше ничего не значил. Он был менее важен, чем создаваемая машина, чем изготовляемый кирпич. Когда постройка терпела обрушение и урон, люди плакали, а когда человек падал с лесов, его тут же заменяли. Почему? Потому что человек утратил свою единственность, свою личность, своё собственное восприятие вещей, которое было иным. Но единство возможно лишь тогда, когда мы отличаемся друг от друга. Если мы не отличаемся друг от друга, то и единства нет. Б-г же сделает так, что Авраам станет объединителем всех направлений. Вот почему мы не стремимся обратить мир в одну веру — вовсе нет. Вся вселенная, всё человечество не обязаны следовать еврейской практике. Нет: мы должны привести различные верования, различные личности к той точке схождения, где Б-г Един и Имя Его Едино.

И тогда, в то время, это будет уже не сафа эхат, не один-единственный язык; это будет аз — «Ибо тогда Я превращу речь народов в речь ясную», — потому что ценности, скрепляющие все эти культуры, все эти цивилизации, все эти верования, одни и те же. Способ восприятия различен, но есть язык, способный стать общим знаменателем всех этих чувствований, всех этих толкований, всех этих восприятий: это иврит — подобно тому, чем Авраам станет для человечества: Ве-нивреху веха коль мишпехот а-адама — «И благословятся в тебе все семьи земли», — все семьи земли, с их различными верованиями.

Да, это так. Итак, теперь мы понимаем: Ва-йехи холь а-арец сафа эхат. Вся земля была на одной стороне, ибо сафа — как в выражении сфат ям, берег моря, — это край. Сафа эхат: все они были на одной стороне. Дварим ахадим: восприятия различные, но второстепенные. И именно эти различные, второстепенные восприятия возьмут верх над той интуицией святого языка, так что поколения мало-помалу разовьют каждое свой язык, каждое свой способ чувствовать; люди перестанут понимать язык друг друга, общение станет трудным, — но духовный поиск будет единственным связующим началом, способным по-настоящему объединить всех. А не так, как хотело поколение Вавилонской башни, — строить это на развитии промышленности, технологическом успехе, сосредоточении в одном месте, — ибо, по сути, они пытались устранить присутствие Б-га из развития, из хода истории.

Таков смысл слов мигдаль ве-рошо ва-шамаим: мы построим башню, вершина которой достигнет небес. Мы движемся к идеологии, которая будет соперничать с той, что исходит с Небес, которая сможет занять умы людей и мало-помалу отвратить их от того интуитивного чувства святого, что было в них. Вот что удастся Нимроду, мелех Бавель (царю Вавилона). Нимрод — первый царь в истории, и именно он изгоняет это сознание Б-га из умов поколений, развивая промышленность. И именно он пытался бросить Авраама в огненную печь, потому что между ним и Авраамом была глубинная разница. Авраам стоял за многообразие, за сноп верований, объединённых, как радуга, не так ли? А для Нимрода эта идеология, эта цивилизация должна была во что бы то ни стало разорвать зависимость человечества от Творца.

Итак, что же происходит? Это случилось, когда они отдалились от Кадмоно шель олам, Предвечного в мире, — вот что говорит текст. Здесь я лучше прочту Раши: Бау бе-эца ахат ве-амру: ло коль а-имену ше-ивор ло эт а-эльйоним — «Они пришли к единому решению и сказали: не Ему одному избирать Себе горние сферы». На’але ла-ракиа — «Поднимемся на небосвод»: мы займёмся исследованием космоса, построим башню в космос — сегодня это была бы ракета, какие мы видим в космосе, — «и поведём против Него войну». Другое толкование: против Единственного в мире. И ещё одно: они говорили, что раз в 1656 лет небосвод обрушивается — духовное распадается, — так мы позаботимся, чтобы эти ценности не распались, и будем искусственно подпирать их нашей идеологией, нашим взглядом на вещи.

Итак, здесь, в сущности, три мысли — три мысли, которые подчёркивает Раши и которые требуют размышления. С одной стороны, они хотят вести битву против Единственного, то есть против Б-га. С другой стороны, они хотят помешать тому, чтобы вершился суд, чтобы был суд. Как помешать тому, чтобы был суд? С того момента, как мы все […] — простите, шум мне мешает, — Б-га с одной стороны отстраняют, но духовный поиск ведут в другом месте. Его ищут в другом месте — в собственной философии, в собственном восприятии вещей; то есть даже духовный поиск становится субъективным, каждый на своём уровне, каждый как сам разумеет.

Это возможно, но при условии, что человек не пленник. Что такое пленник? Сегодня это человек, выросший […] в месте, где нет вовсе никакой еврейской общины, никаких еврейских структур, никаких еврейских школ. Что ж, это не его вина. Он оказался — или вырос — против своей воли в месте, где о духовной жизни он ничего не знает. Не нам его судить, не нам его осуждать, не нам внушать ему чувство вины. Это не его вина. Так вот, Нимрод хотел создать эту пустоту — так, чтобы люди, занятые хлебом насущным, семейными заботами, успехом своих планов на будущее, мало-помалу отдалились от этого духовного поиска и примкнули, скажем так, к духовности менее требовательной.

Ему это удалось — удалось. И Б-г обеспокоен и говорит: если когда-нибудь возникнет один-единственный образ мысли, один-единственный образ практики, одна-единственная цель, то это поистине конец всякой возможности союза различных сил человечества. А союз этих различных сил может быть обеспечен лишь духовной связью — поиском каждого, устремлением каждого. Поэтому Он рассеет их по миру, рассеет через различные языки, различные культуры, чтобы они могли развить свою личность. Это будет, если хотите, развитие вторичное или побочное, но цель этого развития — привести все способы чувствовать, все восприятия к одному-единственному восприятию, которое охватывает абсолютно всё: восприятию Авраама. На этом я остановлюсь; если у вас есть вопросы, задавайте. Я ещё раз вернусь к этому тексту, когда мы возобновим занятия после перерыва, прежде чем перейти к перевороту, который совершит Авраам по отношению к Адаму и по отношению к Ноаху. Ведь нельзя забывать, что точно так же а-Кадош Барух Ху рассматривает грех Адама и осуждает его на изгнание из сада Эден. То же самое Он делает, то же самое предпринимает теперь с обществом, рассеивая его по всему миру. Это мир изгнания: там отдельный человек должен был приложить усилие, чтобы заново себя построить; здесь же именно общество должно будет взять себя в руки, чтобы полностью себя осуществить.