Тиша бе-Ав: книга Эйха

На прошлом уроке мы наметили основные темы Тиша бе-Ав через мидраш, а теперь я сразу же приступлю вместе с вами к изучению первой главы книги Эйха. Эйха — это книга плача о разрушении Первого Храма. Но она не только о разрушении Первого Храма: она обо всех трагедиях, которые пережил еврейский народ или которые ему суждено пережить на протяжении всей его истории. Надо вам сказать, что для нас разрушение Первого Храма включает в себя все прочие трагедии нашей истории. И если бы мы действительно стали писать книгу плачей о каждом погроме и устанавливать пост на каждое тяжкое испытание, которое нам пришлось вынести среди народов — в нашем изгнании и на нашей собственной земле, — что ж, у нас в году не осталось бы ни одного радостного дня. Наши мудрецы предпочли, чтобы всё было сосредоточено в тот период, который называют Бейн а-мецарим. Бейн а-мецарим значит «между пределами». Он приходится на месяц Ав, но начинается с семнадцатого Тамуза и длится до девятого Ава. Разумеется, начиная с Рош-Ходеш Ав ограничения на удовольствия и наслаждения становятся гораздо строже. Но мы должны твёрдо усвоить, что это разрушение Храма, которое мы оплакиваем, действительно включает в себя все бедствия, которые нам довелось пережить, — и совсем недавно Шоа, — и те трагедии, которые мы не перестаём переживать до сих пор, даже в нашей собственной стране, из-за арабского антисемитизма, или антисионизма, который поддерживается главным образом, по существу, миром Эдома. Ведь если бы эти страны не поставляли оружие, которым с нами воюют, и если бы, в конечном счёте, враги Израиля не давили на соседние страны, чтобы подорвать всякое поселение, всякое восстановление еврейского народа на его земле, мы ушли бы очень далеко вперёд.

Вот, в сущности, что оплакивает пророк Ирмеяху в этом плаче. Ибо национальный траур — это поистине самый трагический траур в истории еврейского народа. Пока нам дают возможность защищаться, осуществлять себя, сражаться самим за себя, мы на войне как на войне: бывают победы, бывают потери. Но когда нас лишают всякой возможности жить в относительной независимости, вот тогда дело осложняется, и вот тогда мы действительно теряем все свои силы. Сегодня у нас есть государство. Это не идеал, но у нас есть средства защищаться, есть средства показать миру, на что мы способны. И если в конечном счёте нам не удаётся делать это как следует, то потому, что нас подтачивают ещё и изнутри. Наши мудрецы сказали, что построенному Второму Храму не суждено было долго простоять. Это была просто передышка, интерлюдия в истории Израиля. Пророк Йехезкель, когда начертал набросок будущего Святилища, начертал Третий Храм, а не Второй. По логике вещей он должен был бы начертать набросок Второго Храма, — но нет: Второй Храм был лишь этапом, призванным помочь народу прийти к осознанию.

Именно поэтому на этом этапе возвращения еврейского народа из изгнания в Израиль вернулось лишь около сорока тысяч олим (репатриантов), тогда как десять миллионов изгнанников в Вавилоне не вернулись, — хотя Кореш (Кир) в минуту благосклонности, милости к Израилю разрешил это возвращение. Его сын Ахашверош — или внук, в зависимости от историков, — захочет затем его запретить под давлением Амана. Как бы то ни было, посмотрим по тексту, на что сетует пророк Ирмеяху. Мы говорили, что в Танахе есть три Эйха. Первое — это Эйха Моше Рабейну, политического вождя Израиля и вместе с тем его духовного вождя, того, кто совершил исход из Египта и привёл народ к горе Синай, чтобы обеспечить ему будущую конституцию через Тору, — и который сетует: «Эйха эса левади» — «Как мне одному нести [вас]?» Расколы внутри народа не дают ему передышки и не позволяют ему предвидеть счастливое будущее для еврейского народа. Пророк Йешаяху продолжает это, говоря: «Эйха айта ле-зона кирья неэмана» — как стал блудницей верный город? Как Иерусалим, представляющий сердце Эрец Исраэль, — ведь без Иерусалима нет святости Эрец Исраэль, — как он дошёл до этого? То, что делает Эрец Исраэль святой, — это прежде всего Йерушалаим. Йерушалаим — это сердце, это голова, это дух, это самая сущность Земли Израиля. И вот он облёкся в иные одежды, в иные культуры, отдался иным философиям. Он подобен блуднице, открывающей свои тайны первому встречному.

«Эйха айта ле-зона» — это второе Эйха. А третье Эйха — вот это: как он остался одиноким? Одиночество, которое мы имеем в виду, — это одиночество народа, стоящего особняком среди народов, народа коэнов — мамлехет коаним ве-гой кадош, царства священников и народа святого. Однако это не так. Почему же он стал посмешищем — народом, попавшим в когти других народов? И наши мудрецы говорят, что все три эти Эйха уже заключены в самом первом, которое читается айека: «Где ты?» Это изначальный вопрос. Короче говоря, мы не тот народ, который смотрит прежде всего на клан, то есть на совокупность.

Совокупность Израиля состоит прежде всего из личностей, и в той мере, в какой каждая личность не выстраивает себя — по отношению к самой себе, по отношению к своей семье, — внутри народа Израиля появляется словно раковая клетка, которая мало-помалу поражает все остальные клетки. Именно поэтому мы всегда рассматриваем нашу историю как целое, но начиная с каждого из нас: всё зависит от того, как он поступает, как он себя осуществляет, как он проявляет себя через других. А у нас священный принцип — это отношения мужа и жены. Отношения мужа и жены — это те самые отношения, что связывают Б-га и общину Израиля; и таковы же отношения отца и сына.

Но чтобы эти отношения действительно были такими, как должно, — внимание! — ими должна управлять любовь. Это важно. Итак, что говорит Ирмеяху? «Эйха яшва вадад а-ир рабати ам, айта ке-альмана; рабати ва-гоим, сарати ба-мединот, айта ла-мас» (Эйха 1:1). Перевод: «Как одиноко сидит город, некогда великий народом! Он стал как вдова; великий среди народов, княгиня над областями стала данницей». Мы уже начали с того, что а-ир рабати ам, город, — это Йерушалаим. А-ир рабати ам — город, возвышавшийся величием своего народа, а не численностью своего народа.

Ведь как только качество начинают мерить количеством, происходит огромная утрата сути. Итак, есть два рода бадад, одиночества: одиночество вершины и одиночество самой нижней ступени. Но как бы то ни было, текст говорит нам: айта ке-альмана — он всегда будет лишь подобен вдове, но не станет вдовой на самом деле. Потому что супруг уехал очень далеко, уехал, не оставив адреса. Но это не значит, что оставленная им жена может устроить свою жизнь с кем-то другим. Она должна ждать. И он снова появится. Вот почему текст говорит айта ке-альмана: город подобен вдове, но не вдова на самом деле, ибо ни в какой момент еврейский народ, претерпевающий эту ненависть народов, не может быть оставлен.

Для него эти испытания — часть его постоянного обновления […], и именно так он должен к ним относиться: не так, чтобы им радоваться, — нет, но так, чтобы задаться вопросом и сказать себе: айека, где я? Почему, в самом деле, я доведён до такого, тогда как я держу в руках обетование моего Творца, — и я его знал, ведь в какой-то момент это обетование исполнилось, не так ли? Было ведь царство, уважаемое народами, вызывавшее восхищение; цари и князья стремились заключать союзы с царём Шломо. Итак, эта маленькая страна, эта крошечная страна однажды в своей истории привлекла к себе признание народов, и мы видели, как каждый житель Израиля сидел «каждый под своей лозой и под своей смоковницей», наслаждаясь известным достатком, безмятежностью.

Так если эти обетования действительно исполнились, почему сегодня не народы платят ему дань, а он платит дань народам? Почему он вынужден выпрашивать признание, умолять народы принять его в свою среду? Айта ла-мас — почему он должен за это платить? «Бахо тивке ба-лайла, ве-димъата аль лехья; эйн ла менахем ми-коль оавеа; коль реэа багду ва, айу ла ле-ойвим» (Эйха 1:2). Перевод: «Плачет, горько плачет он в ночи, и слеза его на щеке его; нет ему утешителя из всех любивших его; все друзья его изменили ему, стали ему врагами». Еврейский народ не умеет плакать. Ему запрещено даже плакать о своей участи, запрещено даже вздыхать. И это тоже средство самозащиты. Вспомните учение лихьот бе-симха тамид — всегда быть в радости.

Не показывать, что потерял всякую надежду, что ты сломлен и уже не можешь подняться. Если плакать и дозволено, то только ночью, втайне: плачет он в ночи, плачет он в ночи. Днём видны следы слёз на щеках, потому что да, ночью он потерял дорогих ему людей, и они оставили отпечаток на его лице, опустошили его, — но они не опустошили его дух. Димъата аль лехья: слёзы его на щеке — и только там. Нет ему утешителя. Но внимание: что такое утешитель? Это утешение совсем иного рода. Это не соболезнования, которые порой выражают из сочувствия, из уважения к семье или к близким. Нет: его утешение — в его собственном восстановлении, в том, что он не желает утратить связь, соединяющую его с его Землёй Израиля.

Мы уже говорили, что Земля Израиля — дарование Земли Израиля — предшествовало дарованию Торы, потому что у еврейского народа не могло быть жизни, способной стать образом этого мира как отражения мира грядущего, иначе как через землю. И эта земля — Земля Израиля, которую Б-г предназначил народу не ради земных богатств, а ради её духовных богатств, как мы уже имели случай сказать. Вот, стало быть, его утешение: «Нахаму нахаму ами, йомар Элокейхем» — «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит ваш Б-г». Когда утешение двойное, это потому, что и страдали вдвойне. А почему мы страдали вдвойне? Просто потому, что взяли на себя обязанность быть царством священников и народом святым.

И по какой причине, вдобавок, мы согрешили вдвойне? Потому что допустили, чтобы внутри самого народа Израиля сменяли друг друга власти, которым мы подчинялись. Мы согласились с ними ладить — и в каком-то смысле продолжаем это делать, не так ли? Но этого нельзя допускать: народ Израиля должен быть единственным хозяином на своей земле. Этим он себя и утешает, и именно это составляет предмет постоянной, непрестанной молитвы — каждый день, трижды в день: восстановление Иерусалима, возвращение в Сион; а возвращение в Сион или в Иерусалим — это одно и то же. Быть сионистом, подлинным сионистом — значит сделать Йерушалаим своим краеугольным камнем.

Нет иного сионизма, кроме этого, ибо Сион в конечном счёте — я вам уже говорил — это соединение Санхедрина, с одной стороны, Храма — с другой, и царского дворца. Нам нужны эти три составляющие, чтобы нормально функционировать. У нас их нет, но мы на пути, мы в движении; это и не могло произойти в одночасье. Но знайте всё же, что всякий раз, когда мы оплакиваем разрушение Первого Храма, мы оплакиваем утрату нашей идентичности, нашей почвы и нашего Святилища. Ибо невозможно жить на чужбине, не соглашаясь в какой-то мере перенимать нравы, обычаи и культуру других.

А это в конечном счёте подобно модной одежде, которая искажает наш образ мыслей, наш образ бытия. Эйн Тора ке-Торат Эрец Исраэль: нет Торы, подобной Торе Эрец Исраэль. Почему? Потому что она была задумана для того, чтобы осуществиться полностью и целиком в Эрец Исраэль, и больше нигде. Итак, надо понимать: можно поладить со всеми этими «любовниками», со всеми этими людьми, со всеми этими государствами, которые открыли нам свои границы, предоставили право на жительство и даже гражданство. Добиться этого было нелегко, но нельзя забывать, что всё это было утрачено в одночасье. К несчастью, последняя война нам это показала, и мы до сих пор несём глубокие шрамы той Шоа, учинённой нацистской Германией. Ми-коль оавеа: все, кто нас любил, все, кто нас любил, никогда по-настоящему нас не любили.

Их любовь была скорее любовью по расчёту — любовью-хесед, добротой, милостью, терпимостью, — но если бы они действительно любили народ Израиля… Мы прекрасно видим, что даже народы, якобы являющиеся нашими союзниками, — это те самые народы, которые сегодня вооружают врагов Израиля. Так что да: как совместить такую любовь в отношениях между народами? Коль реэа багду ва — и вот почему он сказал, что все его друзья, все, кто объявлял себя его друзьями, на деле оказались его врагами. В тот момент, когда им следовало доказать свою любовь, они оказались предателями. Итак, есть разница между цар и ойев. Ойев — это враг, с которым можно жить в ладу: он нас ненавидит, но мы ведём с ним дела, поддерживаем добрые отношения — соседские, общественные, — однако в глубине души он нас не любит.

Мы это видим; к несчастью, у нас сегодня есть тому доказательства, как бы нам ни хотелось, чтобы всё было совсем наоборот. Итак, различие между ойев и цар: цар — это угнетатель. Угнетатель заявляет тебе о своей ненависти открыто. И вот почему стих здесь поставил ойев рядом с оэв. Видите — ойев и оэв (אויב и אוהב): в чём разница? Йуд и хей. Не буду на этом останавливаться. Но в чём же суть изгнания? Галта Йеуда ме-они — перехожу к стиху 3. «Галта Йеуда ме-они у-меров авода; хи яшва ва-гоим, ло мацъа маноах; коль родфеа иссигуа бейн а-мецарим» (Эйха 1:3). «Ушла в изгнание Йеуда от бедности и от тяжкого рабства; поселилась она среди народов и не нашла покоя; все преследователи её настигли её в теснинах».

Йеуда ушла в изгнание от бедности. О какой бедности идёт речь? Есть бедность материальная, но есть и нищета духа. Нужно ли открывать глаза, чтобы заметить это сегодня, когда видишь, как ненависть рассеяна в народе разными партиями, разными позициями, разными взглядами? И это делает нас уязвимыми для других, для народов, которые нас преследуют, которые нас ненавидят, — и вот мы здесь. Галта Йеуда: не будем забывать, что они воспользовались нашими слабостями, нашей внутренней борьбой, нашей нищетой духа. У-меров авода — что же тогда означает у-меров авода? Перевод: «от тяжкого рабства», от чрезмерного служения. Да, от чрезмерного служения: мы хотим всем угодить, проявить слишком большую широту взглядов; мы хотим терпеть, давать, служить. Мы всё это доказали, но нам это не помогло. Мы искали сиюминутных, временных решений. Мы платили собой. Мы помогали другим. Мы слишком много им отдали. Это служение, которое было душевным великодушием, впоследствии обнаружило свою истинную природу: мы проявили известное угодничество по отношению к другим народам. Но проявлять следовало не угодничество, а как раз наоборот — в области духа: как нам утвердить собственный взгляд на вещи и как нам донести собственные ценности до других народов? Мы этого не сделали. Мы предпочли войти в образ мыслей других народов — и заплатили за это по счёту. И тогда мы предпочли положиться на другие народы, на их гуманизм, решив, что обоснуемся среди них.

Упрёк же, который Ирмеяху здесь обращает к народу, состоит в том, что изгнанники вошли во вкус своего положения изгнанников и больше даже не думают об этом. Яшва ва-гоим: она считает, что с другими народами действительно надо ладить. И тогда — ло мацъа маноах: но даже приняв это, нашла ли она желанный покой? Знаем ли мы это? Нет: ло мацъа маноах — она не нашла ни покоя, ни признания. Время от времени случаются вспышки, ставящие под вопрос все её достижения. И все её преследователи настигли её, стиснули её между границами. «Между границами» — как переводит это здесь текст? «В теснинах». […] Бейн а-мецарим: именно внутри собственных границ она замкнулась и стала пленницей идеологии — или того прочтения Торы, которое она пожелала дать, чтобы найти своё место среди народов.

Ей было стыдно, неловко представлять эту Тору как подлинно Б-жественное послание, присущее еврейскому народу, которому поручено его передавать, а не навязывать, — передавать как основу мышления для иной широты взглядов. Но дойти от этого до того, чтобы позволить себе вольность приспосабливать её, подгонять её под реальность, — вот это и есть бейн а-мецарим. Вот что здесь было сделано: бейн а-мецарим, все её преследователи настигли её, загнали её в угол, бейн а-мецарим. Далее текст продолжает: «Дархей Цийон авелот ми-бли баэй моэд; коль шеарея шомемин, коханея неэнахим, бетулотея нугот, ве-хи мар ла» (Эйха 1:4). «Дороги Сиона в трауре, ибо никто не идёт на праздники; все ворота его опустели, священники его вздыхают, девы его в печали, и самому ему горько». Дархей Цийон авелот: пути Сиона скорбят.

Вы знаете, что для нас «каникулами» было восхождение на три великих праздника паломничества — Песах, Шавуот и Суккот — в Йерушалаим, чтобы духовно обновиться, завязать новые связи, вновь оказаться рядом с духовными руководителями народа. Ибо в иудаизме важно не то, чтобы жить замкнувшись в себе, соблюдая всю галаху строжайшим образом. Если эта галаха не обращает меня к другому, она ничего не стоит; это иная форма идолопоклонства, потому что я сам заперся в практиках, которые не обращают меня к ближнему, к моему обществу, к моему народу. Я действительно должен выйти за свои пределы и суметь пойти навстречу другим, — но не в загородную вылазку в горы или на море ради отдыха.

Нет — это пожалуйста, это можно делать, ничто этого не запрещает. Но важно пойти и духовно прожить эту Тору в городе-матери, то есть в Иерусалиме, где у ворот города были собраны все даяним (судьи), вся элита, и можно было ходить из бейт-мидраша в бейт-мидраш, чтобы послушать того или иного рава, того или иного лектора, того или иного воспитателя, того или иного судью. Ведь шеарим, ворота, были в те времена местом, где заседали суды; именно они надзирали за воротами города, за воротами крепости; они были стражами города. И стражем города в те времена был не БАГАЦ, Высший суд справедливости. Ввести сегодня члена БАГАЦа в Бейт-дин а-Эльон, верховный раввинский суд, было бы совершенно… — ну, есть две власти, и одна не признаёт другую. Итак, о чём ещё сокрушается Ирмеяху — это дархей Цийон: дороги Сиона скорбят, — не потому, что Израиль был обречён на запустение, когда его народ ушёл, а потому, что даже когда народ вернулся, вернувшиеся не проявили духовного воскресения, воли к духовному воскресению жизни.

А ведь именно это и составляло праздник: торжественные собрания. Торжественные праздники определяются своими торжественными собраниями. Именно это составляло богатство народа, который не желал поддаться духу застывшему, духу закосневшему, но всегда бодрствовал, всегда бодрствовал. Но тех, кто был стражами города, больше нет; к духовным руководителям больше не обращаются — больше не обращаются; напротив, они весьма часто становятся предметом презрения. Бетулотея нугот: девы его в печали. Какова была забота в те времена? Заботой было замужество девушек, для которых во что бы то ни стало нужно было найти жениха.

Бетулотея нугот. И были установлены два дня — Йом Кипур (внимание!), Йом Кипур был в те времена днём встречи юношей и девушек. То есть это был повод для девушек выйти, одолжить одежду, красивую одежду, и выйти на поиски своего возлюбленного, своего жениха, — и пятнадцатое число месяца Ав. И наши мудрецы сказали: «Ло айу ямим товим ле-Исраэль ка-хамиша асар бе-Ав у-хе-Йом а-Кипурим» — не было во весь год дней столь счастливых, как эти. Ибо важно было строить будущее на основе новой ячейки, новой семьи. Нельзя было оставлять девушку ждать и искать самой где-то на стороне, где Б-г знает, куда она попадёт.

Это был способ свести семьи вместе, взвесить устои новой семьи. Именно этот предмет заботил коэнов, занимал стражей города. Ве-хи мар ла: сегодня он испытывает горечь, он больше не в силах. «Айу цареа ле-рош» (Эйха 1:5) — почему? Потому что его враги стали во главе: они не остались ойвим, они стали царим. Так бывает: теперь именно они занимают командные посты. Командные посты занимают уже не доблестные люди из еврейского народа, а тот, кто хочет вести свою кампанию на основе лозунга. Где же те мужи, которых избирали в народе потому, что они были аншей хаиль, людьми добродетельными, йиръэй Элоким, боящимися Б-га, сонъэй ваца, ненавидящими корысть? Угнетателями, правителями стали совсем другие. А когда угнетатели стали правителями, эти враги — враги, которые не осмеливались заявить о своей ненависти, но поддерживали хорошие отношения и благопристойную внешнюю лояльность, не так ли? — шалу: обрели своё спокойствие, успокоились. […] Израиль сознаёт, что в этом изгнании он не без вины. Это он согрешил, это он пренебрёг своими собственными ценностями, своими ориентирами, своими критериями. Он действительно захотел эмансипироваться, как и другие народы. И олалея — самое опасное здесь то, что, даже если бы взрослые могли хотя бы соблюсти некоторые границы, всё же олалея халху шеви лифней цар: младенцы его пошли в плен перед угнетателем.

Его дети были взяты в заложники этими угнетателями, ими манипулировали, их сбили с пути. И когда дети больше не в состоянии получать воспитание, достойное их родителей, их окружения, тогда будущее народа под угрозой; теряешь коль адара — всю свою славу, всю свою красоту, — и в конце концов оказываешься именно в этом безвыходном положении. Я вижу, что время уже на исходе. «Захра Йерушалаим йемей онья у-мерудея» (Эйха 1:7). Но то, что ещё может стать для народа спасательным кругом, — это держаться за свою историю. Захра Йерушалаим: пусть Йерушалаим ещё вспомнит, в эти дни бедности и мятежей, обо всех сокровищах, которыми он обладал, прежде чем оказаться там, где он сегодня.

Сегодня он оказался в руках врага — но этот враг внутри него. Если враг внутри, кто ему поможет? Помощи нет. Дорогие друзья, я не хотел бы заканчивать на этой печальной ноте это введение в комментарий к Эйха. Но вы, должно быть, поняли, что сказанное в ней две тысячи лет назад пережило наше поколение: сначала в трагедии последней войны, но оно стало и свидетелем той улыбки, которую Б-г подарил еврейскому народу, дав ему возможность — точно так же, как во времена Второго Храма, — заново построить свой народ, заново построить свою страну. Мы не должны упустить шанс вдохнуть новую жизнь в наш народ, в наши ценности и осуществить в полноте то, что Б-г дал нам в наших границах, — чтобы мы могли быть подлинными хозяевами нашего собственного правления и не должны были опираться на врагов, которые нас не признают, на людей, которые смеют вмешиваться в наши планы на будущее. Ибо если, паче чаяния, мы не прочтём Эйха так, как следует, — ведь именно в этом и состоит память. Деятельная память — это постоянно воплощать её и извлекать урок: Второй Храм, бывший наброском возрождения, не простоял более семидесяти лет. Пусть же это не будет лишь наброском; пусть мы сумеем наконец довести в долгосрочной перспективе до конца этот эскиз государства, чьей международно признанной столицей станет Иерусалим. Но это зависит от нас.

«Ашивену Ашем элеха ве-нашува, хадеш ямену ке-кедем» (Эйха 5:21). Вернёмся же к самим себе и постараемся обновить наши дни, наш образ жизни, наш способ переосмыслить себя, — ке-кедем, ке-кедем, как это понимали наши праотцы, наши старшие. Они мечтали об этом Иерусалиме и сегодня ещё в своих молитвах стремятся вновь обрести это Святилище в его стенах — не столько ради жертвоприношений животных. Жертвоприношения животных — ничто по сравнению с трагедией человеческих жертвоприношений, совершаемых на другой стороне; тут и сравнивать нечего. Речь просто о том, что человек пытается принести в жертву своё звериное начало, всё, что его умаляет, всё, что его разрушает, что подтачивает его изнутри, чтобы явить целем Элоким, образ Б-жий, который и важен в нас. Да будет так. Амен.

Вот. Если у вас есть вопросы — с удовольствием. [Вопрос:] Первый вопрос: я хотел бы знать, почему Израиль сравнивают со вдовой, а не с одинокой женщиной, покинутой, разлучённой с мужем, — ведь она не вдова. Святой, благословен Он, не умер. Почему называть её вдовой? Может быть, потому, что Храм был разрушен… [Рав:] Потому что вдова не перестаёт оплакивать своего мужа, не перестаёт оплакивать своего супруга. Если она разведена, произошёл разрыв, и лучшее в конечном счёте — забыть. У вдовы же это неожиданно. Но, как мы сказали, как мы уточнили: подобна вдове, а не вдова. Потому что союз, который у нас с Б-гом, — я говорил это во введении, — это союз отца и сына или мужа и жены.

Община Израиля — супруга Б-га. И когда Б-г говорит голосом Своего пророка, Он говорит: «Ты думаешь, что Я дам тебе разводное письмо? Можешь ждать — никогда Я этого не сделаю». [Вопрос:] У меня другой, гораздо более важный вопрос. Я не вполне понял парадокс между тем, что враг находится внутри, — а мы это очень сильно ощущаем сегодня, — и единством Израиля, когда мы знаем, что враг находится внутри Израиля. Как может быть единство, когда одна часть Израиля — враг другой? Речь не о том, что есть две разные версии Торы. Версия одна, и есть лагерь, который за неё, и лагерь, который против, — более или менее.

То есть я хочу сказать: как вы можете требовать единства с людьми, которые нутром против Торы? [Рав:] Что ж, это действительно хороший вопрос. Если соотнести его с тем, что говорится сегодня, — мы между правыми и левыми, если смотреть на это упрощённо. Есть правые, которые опираются главным образом на свои давние ценности, на своё давнее наследие, на любовь к Государству Израиль, к возвращению в Сион — полному и целостному. А эти левые хотели бы в некотором смысле быть отражением левых других народов — тем более что те их поддерживают и опекают — и скорее порвать со всей, скажем так, библейской стороной миссии Израиля и его ценностей. Потому что — скажем прямо — без признания Библии нет признания Земли Израиля.

Земля Израиля нам не принадлежит, и у нас нет оснований её требовать. Мы требуем её только исходя из признания библейского наследия, и никак иначе. Итак, ключ — в воспитании. Но если это воспитание не осуществляется с самой основы и если внутри страны всегда присутствует стремление к светскости в школах, это может занять очень, очень много времени. Как раз вчера я беседовал за столом с одним из моих зятьёв, и он сказал мне: «Но, может быть, это мессианские времена?» И я ему ответил: если это мессианские времена, что ж, пусть наступают, — но я не хочу при этом присутствовать, потому что за эти мессианские времена мы заплатим очень дорогой ценой.

И если это будет ценой увечья внутри народа, причинённого братьями, ставшими врагами, я не хочу быть этому свидетелем, — потому что, к несчастью, именно это и может произойти, если продолжать сеять ненависть и умножать границы между людьми. Какой смысл строить страну, чтобы потом отдать её другим, преподнести её другим на серебряном блюде? Мы вложили в неё столько, столько жизней, столько усилий, столько поколений, столько любви. А поместить Палестинскую автономию внутрь Израиля — это смерть Израиля в долгосрочной перспективе; я говорю «в долгосрочной», чтобы не сказать «в краткосрочной». В пределах границ, отведённых еврейскому народу той самой книгой, которая дала нам землю, нельзя поселить враждебное тело.

Это просто значит предоставить посадочную площадку всем тем, кто мог бы прийти и оказать им мощную поддержку, чтобы изгнать нас с нашей земли. Я не понимаю, как могут быть люди, которые не видят этого зла, и не понимаю, как сегодня можно отводить решающее место — ведь именно они сегодня удерживают правительство у власти — людям, которые даже не признают Государство Израиль, которые открыто с ним борются. Вот до чего мы дошли: это тяжкая ошибка. [Вопрос:] Так в конечном счёте — простите меня, ведь вы всё время говорите об ахдут, о единстве, — на самом деле единство невозможно, когда с другой стороны существует такое противодействие основополагающим вещам.

[Рав:] Это проблематично, это проблематично. Мы никогда не будем народом, отлитым в одной форме, цельным. Мы сложились из двенадцати колен. Хорошо. Но есть общие знаменатели, которые мы не можем упускать из виду, — иначе невозможно […]. Тора, Земля Израиля и народ Израиля, как говорил рав Кук. Но рав Кук говорит это лишь исходя из самой Торы. Не будем обольщаться: никогда не существовало еврейского народа, который в целом, от малого ребёнка до старейшего, соблюдал бы Тору. Был ли когда-нибудь такой период в истории народа Израиля? Но есть красные линии, которые не были перейдены.

А когда их переходили, то это делали не организации, а лишь отдельные личности, и с ними боролись. Вот для чего служил в те времена высший суд: он был ночным стражем, следившим за всеми этими брешами, возникавшими в ночи Израиля, в самые тёмные моменты Израиля. Но то, о чём сокрушается Йешаяху, — это «Сарайих сорерим ве-хаврей ганавим» (Йешаяху 1:23): когда правители стали мятежниками и сообщниками воров. Тогда всё гораздо труднее, гораздо труднее. Ещё вопрос? Хорошо. Итак, на следующем уроке мы будем изучать книгу Иова, поскольку её принято читать. В день Тиша бе-Ав — вы знаете, что в Тиша бе-Ав нельзя изучать Тору, потому что мы были неверны Торе. Что же мы станем изучать в момент, когда всё потеряли? Если мы всё потеряли, если мы в унынии, тогда как Тора должна была быть нашим источником радости, нашим источником вдохновения, — что ж, в Тиша бе-Ав её не изучают. В Тиша бе-Ав запрещено изучать Тору, но зато можно изучать Эйха и можно изучать книгу Иова.

Итак, до следующей недели — шавуа тов.