Берешит Раба 39, часть первая: Лех леха

Мы начали этот путь лех леха, свойственный каждому из нас и необходимый для тех новых радостей, которые мы можем открывать на протяжении всей жизни, в нашем непрестанном поиске обновления. Это динамика жизни, и именно с неё начинается еврейская история: лех леха. И мы сказали, что это больше, чем усилие самоанализа: идти в самую глубину себя — значит позволить Б-жественной искре, которая одушевляет всякое живое существо, выйти из тени и осветить наш путь. Вот, в сущности, урок, данный общине Израиля: она должна научиться слушать. А для этого действительно нужно покинуть всё своё окружение — а это трудно: мы так часто уносим его с собой, и полностью отключиться от него тяжело.

И тогда встаёт вопрос: неужели всё, что было, всё, что нам дали с юных лет, было сплошь отрицательным? Неужели нужно всё отбросить ради этой динамики лех леха? Ведь есть и положительные стороны, и отнюдь не пренебрежимые. Я уже говорил вам, что идолопоклонство, о котором идёт речь, заключается попросту в стереотипе, который мы создали и которому дали застыть, так что Элоким — а ведь речь идёт о Б-жественном — становятся ахерим, становятся «иными»: мы дали им состариться, дали им увянуть, мы их не обновляли. И это верно в отношении всего. Философ, как мы говорили, — любитель искусства и знания. Мы же — хахмей а-ахава, мудрецы любви, а значит, нельзя позволить этой любви угаснуть и поблёкнуть. Ей нужно вернуть новое дыхание. Это то самое дыхание, которое в конце концов открывает для себя сам Авраам, говоря: солнце освещает мир, но вот приближается ночь, солнце уходит, и его место занимает луна, — может быть, это луна? Но вот приходят тучи и затемняют луну; однако есть сила ветра, того дыхания, что разгоняет тучи, — а это дыхание есть во мне, я сам им обладаю. Есть люди, которые избегают задувать свечу — просто потому, что не хотят, чтобы само дыхание, одушевляющее их, стало причиной, орудием угасания света. Итак, это дыхание во мне — нешама ше-натата би, «душа, которую Ты вложил в меня», — это дыхание во мне, и я должен придать ему новую силу, чтобы оно осветило всё, что я унаследовал до сих пор, — и от себя самого, и от своей родины, и от своего окружения, и от отчего дома. Я посмотрю на всё это новыми глазами.

Речь идёт не о том, чтобы отрицать или хулить всё, что было сделано, а просто о том, чтобы увидеть это заново, пересмотреть под новым углом, с новым дыханием, чтобы стряхнуть пыль, удалить всю гниль, всё дурное, что накопилось, всю бахрому. Это и есть шимъи бат у-рэи, «слушай, дочь, и смотри»: в этом слушании открывается иное видение вещей, иное видение, которое обретает человек. А это иное видение принадлежит вере — вере, потому что вера вовсе не есть нечто получаемое извне. Это не благодать, это плод наших поисков, нашего стремления, благодаря которому в нулевой точке нашей логики или на вершине всей нашей рациональности открывается иная точка — то, что лежит по ту сторону этой рациональности, этой логики. Вот, в сущности, чего требуют на пути каждого: усилия, необходимого, чтобы обнажить свой потенциал. Ибо этот потенциал — «Ки хелек Ашем амо, Яаков хевель нахалато», «ибо удел Ашема — народ Его, Яаков — вервь наследия Его» (Дварим 32:9): в Его народе есть частица Б-жественного; Исраэль ве-Кудша Брих Ху хад ху — Израиль и Святой, благословен Он, составляют единство. А значит, есть верёвка, есть связь, которая существует, но о которой мы не знаем. Такова была тема первого мидраша, потому что, в сущности, Авраама мы только сейчас открываем для себя. Но каково его звание? Авраам а-Иври.

А-Иври — мы всегда переводим: Авраам, который с другого берега; и мидраш говорит об Аврааме а-Иври, что все остальные находились внутри какого-то течения мысли, внутри различных философий. Ибо, в сущности, мы сказали, что философия — или философские течения, поскольку они вводят упорядоченное и ограниченное течение мысли, — есть форма идолопоклонства. Однако не следует недооценивать те первые поколения: среди них было много философов, и в особенности потомки Эвера были изготовителями идолов. Иными словами, отец Авраама продавал идолов. Что значит — продавал идолов? Он продавал течения мысли, продавал идеи. Он советовал каждому, сообразно его исканиям, что ему следует принять, как ему следует поступать, — точно так же, как мы рекомендуем больным средства, лекарства, предписания от телесных болезней; так вот, есть и болезни — или расстройства, — которые проистекают из душевных или философских заблуждений человека. Итак, Авраам принадлежал к этому обществу, где царила философия. И оно не приходило к этой вере, к этой реия — к этому видению Б-га в том, что лежит по ту сторону логического мышления, по ту сторону рационального. Вы же прекрасно знаете, что даже в отношении мицвот сынов Ноаха — есть семь всеобщих мицвот, которые были даны Ноаху по окончании его сорока дней в ковчеге, сорока дней, параллельных сорока дням Моше на горе Синай, где тот получил Тору; Ноах получает Тору, которая и есть этот всеобщий закон, — нам говорят, что хасидим, праведники народов мира, последователи из числа народов, соблюдающие эти законы, имеют удел в грядущем мире. Это гораздо легче, — но о каком грядущем мире идёт речь? Вот в чём разница. Олам а-ба праведников народов мира, хасидей умот а-олам, — это не тот олам а-ба, о котором говорится применительно к народу Израиля, потому что путь гораздо шире и испытание гораздо труднее. А того, кто не способен выдержать подобное испытание, испытанию не подвергают. Другие народы на это не способны — разве что ценой крайнего усилия воли, потому что «уйди из своей земли» означает: уйди от своей первоначальной воли, своей природной воли; каждый приходит со своей волей, а воля есть выражение свободного выбора человека. И вот говорится: внимание — от других народов для достижения их олам а-ба, их грядущего мира, требуется только этот закон. Но Рамбам, Маймонид, вводит ограничение. Какое? Они не должны соблюдать эти законы на основании разума — потому что хорошо их поняли и пришли к этому выводу сами. Нужна доля веры в Того, Кто по ту сторону и Кто их продиктовал, то есть откровение, идущее дальше разума. Лишь тогда говорят об олам а-ба. А иначе, иначе есть… Это не совсем неверно: мы не станем принижать человека, который держится одного лишь разума, — если он соблюдает эти законы, мы действительно откроем ему доступ, и это хорошо. И в сущности, именно такова мысль первого мидраша: эциц алав бааль а-бира, «взглянул на него хозяин дворца». Эциц означает, что он увидел его словно сквозь щель и сказал ему: «Я здесь, Я пребываю в тебе, Я открываюсь тебе, Я дам тебе, Я облегчу тебе доступ к той истине, которую ты ищешь». Вот, в сущности, что приходит сказать второй. Теперь переходим ко второму мидрашу.

Он начал свою речь так: «Благоуханны масла твои» (Шир а-Ширим 1:3). Масло — […] — «шемен турак шмеха», «имя твоё — излитый елей»; мы объясним это чуть позже. Амар рабби Берехия — сказал рабби Берехия: ле-ма хая Авраам авину доме — чему был подобен Авраам, отец наш? Флакону афопальсимон — очень крепкого бальзамического благовония, — окружённому печатью, плотно закрытой пробкой, и поставленному в угол, и аромат его не распространялся. Но с того момента, как его начали переносить с места на место, — понимаете? — в этот момент пробка сдвинулась, и аромат разлился. То есть Святой, благословен Он, сказал Аврааму: «Талтель ацмеха ми-маком ле-маком» — тебе стоит лишь сдвинуться с места; перемещайся, ми-маком ле-маком, переходи с места на место, — «ве-шимха митгадель ба-олам», и имя твоё возвеличится в мире.

Перехожу к третьему мидрашу, потому что они связаны друг с другом, и это опять рабби Берехия говорит его, открывает им речь: «Ва-йомер Ашем эль Аврам», «И сказал Ашем Авраму», — вступление; вы видите, что мы всё ещё находимся среди вступлений к лех леха. «Ахот лану ктана ве-шадаим эйн ла»: есть у нас сестра маленькая, и грудей нет у неё; груди её не развились. «Ахот лану ктана» — есть у нас маленькая сестра: это Авраам. Речь идёт об Аврааме. Только что речь шла о дочери — шимъи бат у-рэи, — где общине Израиля дано звание дочери Б-га. Здесь, ахот лану ктана, Аврааму дано звание сестры. Почему? Потому что в слове ах заключено понятие союза.

Знаете, слово ах, «брат», появляется лишь со вторым ребёнком. Когда родился Каин, он был царём в семье. Всё принадлежало ему. Когда приходит второй ребёнок, он в каком-то смысле отнимает у него ту единственность, которой тот до сих пор гордился; но младший брат всё же вынужден видеть себя зависимым от старшего, и он старается сохранить связь. Отсюда и происходит слово ах — от глагола со значением «соединять»: он — звено, связующее его с первым братом. Итак, объясняют, что слово ахот происходит от глагола «соединять», и речь идёт об Аврааме, который установил связь между всеми созданиями мироздания, всеми, кто приходит в мир, — словно человек, сшивающий два разорванных куска. Между людьми расширяется разрыв, и он берётся их соединить.

Ктана — почему ктана, «маленькая»? […] Ктана выражает своего рода смирение. Пока он ещё мал, он являет, выводит на свет законы, заповеди, дела. А «грудей нет у неё» […]. «Что сделаем мы для сестры нашей в день, когда будут говорить о ней» — в день, когда её подвергнут испытанию? Можно было бы начать с того, чтобы усомниться в её достоинствах; но здесь речь идёт не о сомнении в её достоинствах — речь об испытании. Что это значит? Это день, когда Нимрод повелел бросить его в огненную печь. Уже газовая камера присутствует здесь, в первых испытаниях Авраама.

Если он устоит, как стена, мы сможем строить на нём. Им маамид дварим ке-хома — то есть если он подобен стене, если он держится в своей вере, как стена, йивне алав, на нём можно будет строить. Ве-им делет хи — но если она дверь, дверь, открытая любым компромиссам, мы сделаем на ней рисунок; то есть будет лишь резьба, которая со временем поблёкнет и исчезнет, и мало что от неё останется. Им даль ху — если он беден мицвот, добрыми делами, — мы будем вырезать на кедровой доске; и как эта резьба держится лишь в течение определённого времени — ма а-цура а-зо эйна эла ле-шаа, «как эта резьба — лишь на час», —

«так и Я, — говорит Б-г, — мог бы быть с ним лишь краткий миг, ле-шаа, мимолётно». Рибоно шель олам, — сказал он тогда пред Ним, — Владыка миров, «ани хома», я — стена; «маамид ани эт дварай», я стою на своих словах, я держусь своих слов; «ве-шадай ка-мигдалот», и у меня груди, которые питают, ка-мигдалот — как башни, как крепостные твердыни. Издалека видно тех, кто пойдёт моим путём: Ханания, Мишаэль и Азария, — и доказательством будет то, что они воплотят его, Ханания, Мишаэль и Азария. «Аз хаити ве-эйнав ке-моцет шалом», «тогда стала я в глазах его как обретшая мир», — я умиротворил Его, я Его успокоил. Он вошёл в огненную печь с миром и вышел, — вот и мидраши.

Надеюсь, я перевёл достаточно. У вас есть английский перевод; я не пытался проверить, полностью ли он соответствует, но если нет, я на это укажу. Итак, начнём со второго мидраша, с этого слова Писания, которое гласит: «Ле-реах шманеха товим, шемен турак шмеха», «благоуханны масла твои, имя твоё — излитый елей». Эйн нави бе-иро — нет пророка в своём городе. Нельзя оставаться в идолопоклоннической среде и при этом стремиться распространять это слово, эту веру, эту весть, этот образ жизни. Что это значит? Если вернуться к истории семьи Авраама, мы говорили, что он происходит от одного из сыновей Шема — семитов, — и среди сыновей Шема был Эвер. Эвер: археологические исследования сегодня обнаружили, что существовало племя под названием хабиру, и это племя жило в Стране Израиля, которую захватил Кенаан, сын Хама. Кенаан — обратите внимание — один из сыновей Хама, вместе с Мицраимом; это ещё вернётся в истории. Так что пережитое нами в истории последних лет уже происходило в ту эпоху.

Вот Кенаан, потомок Хама, который поселится в стране Эвера. Но люди Эвера — носители благой вести, веры в Б-га; они стараются — или, скорее, их вынуждают — расселиться понемногу по стране, по окрестным краям. И так мы видим общины Эвера, рассеянные повсюду, живущие обособленно, точно так же, как наши еврейские общины, рассеянные по миру, которые говорят: что ж, пока нам не причиняют зла, пока нас оставляют в покое, пока к нам терпимы, — лучше уж осуществлять это призвание или передавать наше учение в изгнании, чем притязать на страну, на границы и ввязываться в нескончаемые войны и противостояния. Так можно жить — и так было с Нахором. Вы знаете, что у Тераха, который ави Авраам ва-ави Нахор, «отец Авраама и отец Нахора», трое детей: Авраам, Нахор и Харан. Харан последовал за Авраамом, он разделял взгляды Авраама. Но когда начались преследования Нимрода — бунтаря, который не желал признавать самостоятельность, которой добивались хабиру, то есть евреи, — тот сказал себе: нет, мы будем их преследовать. И это организованный погром: всех, кто не желает поладить с существующей властью, бросят в печь.

А относительно хабиру существует найденное письмо, в котором царь — царёк — жалуется другому, что хабиру не желают подчиняться закону: когда у них укрывался раб, они ни в коем случае не соглашались выдать его и вернуть хозяевам; они защищали раба и даровали ему свободу внутри своих общин. И Нимрод хочет покончить с этими независимыми общинами. Вот тогда Авраам и подвергается испытанию огненной печью. Харан из неё не выйдет; Авраам избежит этой печи. Уже в самом начале есть человек, уцелевший в Катастрофе. И вот Нахор — он тоже сын Тераха, брат Авраама, —

он поселился в Ир Нахор, городе Нахора. Он построил город. Кстати, именно туда отправятся искать жену для Ицхака. Именно там и Яаков будет искать убежища от своего брата Эсава. Браки заключаются внутри одной семьи, несущей одну и ту же веру. Но внутри этой семьи есть различные направления — так же, как мы знаем, что они есть внутри нашего народа, — и каждый действительно по-своему определяет себя как иври. Это вступление позволит нам понять, что такой взгляд на иудаизм голы, диаспоры, — где в Харане можно жить спокойно и пытаться придать иудаизму всемирное звучание, — не одобряется Ашемом, Который говорит Аврааму: берегись, не обосновывайся в этом течении мысли; если хочешь быть всемирным, сначала подумай о том, чтобы иметь страну, в которой ты сможешь по-настоящему укорениться.

Но если ты не согласишься осуществить себя в своей стране, это невозможно. Твой аромат не может вырваться наружу, не может распространиться. Ты не сможешь сам стать благотворным елеем, если не согласишься предпринять эти шаги: возвращение к своим корням, к своей стране, к своей территории — изначально принадлежавшей Эверу, — пусть даже ценой столкновения с тогдашними её обитателями, а это был Кенаан. Потому, кстати, и сказано потом: «ве-а-кнаани аз ба-арец», «а кнаанеец тогда был в стране», — кнаанеец занимает землю. Значит, в конечном счёте ты должен подумать о политической реальности, о национальном существовании. Вот что говорит здесь текст: берегись, — Святой, благословен Он, требует от Авраама прекратить эту политику Нахора в Харане, где хорошо живётся. Ибо надо сказать вам, что после Ур Касдима, после этой погони — этого преследования — со стороны Нимрода, вся семья переселяется. Терах берёт двух своих сыновей: берёт Авраама, берёт также своего сына Нахора и берёт сына Харана — того, другого, теперь сироту, — и поселяется в Харане; он поселяется в Харане, то есть по дороге. Он не продолжает путь, потому что в этом Харане хорошо живётся. Не будем забывать, что города, о которых мы сейчас говорим, — самые развитые в промышленном отношении, а также в интеллектуальном, ремесленном, хозяйственном; там есть богатства; это самый желанный край мира, всей вселенной; оттуда всё исходит, оттуда всё сияет — и всё же. Нам понятно, кстати, и то упорство Авраама, когда он говорит: берегись — ни за что на свете мой сын Ицхак не вернётся в Харан, и жена, которую он найдёт в Харане, должна прийти сюда, в Израиль, потому что я хочу создать это национальное образование здесь, чтобы затем заставить уважать моё слово.

«Мудрость бедняка презираема» (Коэлет 9:16) — презираема, достойна презрения; никто не придаёт ей значения. Почему? Потому что у него нет этой самостоятельности бытия. И именно этого Святой, благословен Он, потребовал от Авраама в лех леха. Таков второй мидраш. Теперь третий. Он идёт в том же направлении, что и первый, ибо говорит — обратите внимание, — сказал рабби Берехия: «Ахот лану ктана ве-шадаим эйн ла». «Ахот лану» — есть у нас сестра. Почему мы перешли от бат, «дочери», к ахот, «сестре»? Что ж, я объяснил это — я коснулся этого только что: именно рождение второго ребёнка делает человека ах, братом. Понятие ах существует лишь тогда, когда есть второй ребёнок.

Значит, где нет второго ребёнка, там нет и ах. И тогда нужно установить отношения уважения, подчинения, рассчитанной зависимости от старшего. Так вот, я говорил вам, что было такое направление — и Авраам тоже принадлежал к этому миру, — а именно: раз нам дают возможность оставаться на месте, исповедовать свою веру и исполнять её и даже свободно учить ей, зачем думать о национальной идентичности? Но нельзя забывать, что Авраам появляется, когда человечество расколото, раздроблено на семьдесят народов. Святой, благословен Он, не хочет единой формы внутри человечества; напротив, Он хочет радуги — разных оттенков, разных цветов, разных направлений, — и через всё это вновь собрать его, привести всё это к единой вере. Но речь не о том, чтобы раствориться в этой вере: каждый иной, потенциал у каждого свой; мы не все родились под одной звездой, у нас не одно и то же наследие, не одни и те же взгляды, не один и тот же угол зрения. Есть разные углы восприятия — но не все они ложны.

Нужно просто постараться привести их к схождению, как это было у колен Израиля, которые направляли все свои особенности, в единстве, к Храму, стоявшему посреди них. Только и всего, — но они оставались разными внутри народа Израиля. Есть эти семьдесят народов, как мы уже говорили. Когда мы спустились в Египет, нас спустилось семьдесят человек. Можно было бы ожидать, что текст скажет «души» во множественном числе, — но нет, это не так: их было семьдесят, но их объединяла друг с другом одна вера, одна цель, благородная цель. Так вот, именно этого ждут от Авраама. От Авраама ждут не того, чтобы он растворился среди народов и образовал ячейку между народами, — а, напротив, того, чтобы он вышел из этих народов, из круга этих народов и смог, я бы сказал, повлиять, определить, как на весах, течение в одну сторону, весьма мудро, — как это, в сущности, сделал бы суд из семидесяти судей, где семьдесят судей представляют семьдесят народов. Так был устроен Великий Санедрин; но должен был быть голос, который решал спор между тридцатью пятью и тридцатью пятью и как бы определял большинство в твёрдо установленном направлении.

Так вот, именно это ты должен делать, Авраам, — ахот лану ктана. Но для этого нужно великое смирение и великая самоотдача, огромная самоотдача. Огромная самоотдача, — а самоотдача совершается не ради какой-либо награды: это бескорыстная самоотдача. И потому ахот лану ктана — тот, кто умаляет себя, сестра, которая делает себя маленькой: зе Авраам ше-иха эт коль баэй а-олам, «это Авраам, который соединил всех приходящих в мир», — чьей целью было связать, объединить всех, кто приходит в этот мир, как сшивают различные швы разорванной одежды, — и всё это собственным примером. Мицвот у-маасим товим — совершать добрые дела; ве-шадаим эйн ла — хотя он, в каком-то смысле, ни от кого этого не получил.

Ло эникуху, ло эникуху — никто его не вскормил: он приходит не для того, чтобы передавать уже преподанное. Учитель, который приходит и воспроизводит перед учениками то, что ученик может понять сам, — это дело книги и школы. Это не учитель. Нужно чувство новизны; он должен что-то принести, новый элемент. Это важно, важно. Итак, здесь: то, какими мы были, то, что нам дали, — хорошо, но, быть может, это нужно обновлять, по мере того как растёшь вот так, в познании себя. Это очень важно, и именно это он здесь говорит. «Ма наасе ла-ахотену ба-йом ше-йедубар ба», «что сделаем мы для сестры нашей в день, когда будут говорить о ней?» Её подвергнут испытанию. Как мы узнаем?

Через испытание, понимаете? Если он держится своих убеждений вопреки трудностям, с которыми сталкивается, вопреки тяжким испытаниям, которым его подвергают, — тогда на такого человека можно сделать ставку. «Им хома хи, нивне алеа тират кесеф» — мы сможем построить на ней серебряный дворец, понимаете? […] Тират кесеф — это Израиль. Так сказано, что крылья её покрыты, покрыты серебром, — но это даст нам также повод объяснить: в каждом крыле нужно видеть вовсе не вес серебра, отнюдь. Но им даль — если он беден делами, — мы вырежем на нём луах эрез, кедровую доску; то есть то, что он сделал.

То, что он сделал, не пропадает, но пусть он знает, что ограничил себя во времени. Это не то, чему суждено длиться, потому что со временем это будет подстраиваться под обстоятельства и утратит свою суть. Но Авраам говорит: нет, я — иври. Знаете, рабби Йегуда сказал, что отличительная черта иври — устремлённость в будущее. Иври в каком-то смысле — нави, пророк: роэ эт а-нолад, он видит грядущее; он умеет видеть, что может повлечь за собой его поступок. И, в сущности, Авраам говорит: если я сегодня выдержу все испытания, на протяжении всей истории найдутся люди, подобные мне, которые откажутся гнуть спину перед царём Навуходоносором и скорее позволят бросить себя в огненную печь, чем отрекутся от своего пути — пути Израиля, понимаете? И это Ханания, Мишаэль и Азария; у нас ещё будет случай о них поговорить. Именно в тот момент, когда он проявил эту решимость, огненная печь в конце концов не одолела его — как одолела Харана.

Харан действовал из расчёта, потому что хотел в каком-то смысле сказать себе: так же как мой брат, которого сегодня превозносят, — ведь это факт, это факт: праведника превозносят, когда он уже мёртв, признают его лишь после смерти. Вот он и сделал это с таким настроем — а это не в счёт; он не выходит оттуда, он оттуда не выйдет. Он — тот, о ком сказано ма а-цура а-зо… ле-шаа, резьба, которая держится лишь час. А Авраам — нихнас бе-шалом: он вошёл с миром и вышел с миром; он вышел из этой огненной печи и сможет продолжить свой путь и исполнить призвание, которое Б-г возложил на него среди человечества, — совершить этот маавар, этот переход с одного берега на другой. Вот, на этом я остановлюсь. Если у вас есть вопросы — пожалуйста.

— Рав, у меня к вам два небольших вопроса. Первый вопрос: вначале вы сказали, что у неевреев, если они не вкладывали намерения в Ноаховы мицвот, это не засчитывалось. А если вернуться к евреям: даже когда у нас нет намерения — лучше, конечно, иметь намерение, но даже без намерения мицвот засчитываются. Откуда такая разница: у неевреев намерение первостепенно, а у нас оно, так сказать, не обязательно — оно лучше, но не обязательно? И второй вопрос, который я хотел вам задать, касается Аврама, который представляет народы. Вначале вы сказали, что мы должны быть независимым народом, […] не зависеть от неевреев.

Значит, можно быть евреем без неевреев. Если неевреи — лишь, так сказать, декорация, то почему у них есть [удел в] грядущем мире? А если они не декорация, то почему у неевреев нет возможности — такого видения неевреев, которые в долгосрочной перспективе стали бы, так сказать, подобны евреям, совершающим тшуву (раскаяние), исправляющимся? И почему, собственно, неевреи останутся неевреями, а евреи — евреями? Почему нет, так сказать, мостика — я не говорю об индивидуальном мостике, я говорю о коллективном, — ведь если евреи могут быть независимыми, почему бы и неевреям не стать евреями?

Зачем вообще должны быть неевреи? Ведь это конец времён. Зачем нам неевреи в конце времён? Они нужны нам, чтобы служить еврейскому народу, служить делу еврейского народа, — скажем так, грубо. — Я отвечу; позвольте мне продолжить свою мысль. Отвечая на твой первый вопрос: мы мушбаим ве-омдим, связаны клятвой; мы связаны клятвой со времён горы Синай. И поэтому Израиль — даже когда он решает покинуть ряды народа — не может уйти от этой клятвы, которая связала детей, внуков. Это брит, завет. Был брит бейн а-бтарим, Завет между рассечёнными частями, — у нас будет случай его изучить, — но этот завет был обновлён с еврейским народом при откровении Б-га на Синае, и он обязал весь еврейский народ идти этим путём.

Поэтому еврей никогда не теряется: он исчезает из виду, он может исчезнуть на поколения — и рано или поздно вновь появится. Это ответ на твой первый вопрос. Второй вопрос: вы знаете, что Тору действительно в грядущие времена больше не будут исполнять — то есть мы настолько впитаем её в себя, что нам не понадобятся ни наставления извне, ни предписания извне. Как праотцы: нам говорят, что они соблюдали Тору от «алефа» до «тава», даже эрув тавшилин, — а ведь Тора ещё не была дана. Как же они соблюдали всю Тору? Им не нужны были ни вопрошания, ни оценки, ни расчёты, ни предписания, ни свод правил поведения, — нет: они уже впитали это в себя, это стало частью их самих, так что отмечать галочкой этот закон, и тот закон, и ещё тот стало для них излишним. Вся их жизнь — Тора; Тора есть естественное выражение их личности. Ведь Тора нужна лишь для того, чтобы направлять нас в жизни, — Ему она не нужна; какая Ему разница? Зарезать ли животное с затылка или с шеи, с горла, как положено при шхите, — для Него это не имеет ровно никакого значения.

То, что Он дал нам, — это правила жизни, своего рода педагогика бытия, понимаете? И мы применяем их как таковые. Придёт время, когда эта педагогика бытия будет превзойдена. Какова же тогда роль неевреев? И почему неевреи тоже не могут её превзойти? Что ж, я вам скажу. На самом деле, если ты претендуешь — если ты выдвигаешь свою кандидатуру на место учителя где-либо, у тебя должна быть подготовка выше, чем у учеников, которым ты будешь преподавать. Мы — мамлехет коаним, царство священников; мы — царство учителей; мы здесь для того, чтобы возвращать, воспитывать, показывать, направлять всех, кто нуждается в этом учении, и оберегать их от всяких уклонений.

[…] Вот в чём связь. Мы — воспитатели. — Вы сами говорите, что в олам а-ба даже Тора больше не понадобится, поскольку больше не будет ецер а-ра (злого начала). Так в чём же… — Нет, осторожно, осторожно. Ецер а-ра будет всегда. Потому что ецер а-ра, обратите внимание, — это побудитель ума. — В олам а-ба? — Даже в олам а-ба, но он будет более высокой ступени. Потому что по мере того, как мы продвигаемся и поднимаемся по ступеням, по лестницам, опасность становится больше, и падение было бы смертельным. Так что это будет ецер а-ра очень высокого интеллектуального уровня. Но он нам нужен, потому что именно через этот ецер а-ра совершают лех леха.

Именно борясь с ним, совершают лех леха. — Тода раба, большое спасибо. — Спасибо, господин Бенизри. У меня тоже есть вопрос. Он касается вашего комментария: текст говорит об Аврааме, что он ахот ктана, а вы систематически комментируете в мужском роде. Есть ли причина, по которой вы обходите женскую форму? И я подумал, нельзя ли сопоставить это с комментарием, который вы как-то давали о нефеш и нефашот. — Что ж, послушайте: нефеш — женского рода, бат — женского рода, ахот — женского рода. Если я говорил в мужском роде, простите меня. Знаете, захар, «мужчина», происходит от глагола захор, «помнить»: он носитель памяти, зикарон, понимаете?

Но пока мы ещё не сложились, мы определялись по отцовскому, мужскому происхождению. С того момента, как мы сложились в ума — ума, има, «народ», «мать», — евреем является рождённый от матери-еврейки: определение — в женском роде. Так оно и есть; таков язык Святого, благословен Он, в обращении к общине Израиля: «дочь Моя», «сестра Моя», «невеста Моя», а затем «мать Моя» — так это передаёт мидраш, — а затем: «ба-атара ше-итра ло имо бе-йом хатунато», «венцом, которым увенчала его мать его в день свадьбы его», и «в день радости сердца его». Венец — это… […] — Нет, господин Бенизри, простите, — мне кажется, вы поставили ах в женский род, но вы сказали об Аврааме, что его называют ахот ктана.

— Ахот? — Нет, нет: ахот ктана. Вы хотите сказать, что в этой формулировке — ахот, которая всё-таки несколько озадачивает, весьма необычна, — Авраам в этот момент складывается, и потому он поставлен в женскую форму? — Он ахот ктана, потому что он… — В завершённой форме? — Нет, он не завершён — именно. — Но почему ахот ктана, а не ктанот? — А, нет: ахот ктана — не множественное число; ахот ктана — единственное. Ахот ктана — единственное число. А ктана — он ещё мал. Он должен умалить себя, чтобы передать это учение. Он должен согнуть спину. Вот что такое ахот ктана, ше-иха эт коль а-олам, «которая соединила весь мир». И я говорил об этой зависимости младшего от старшего. Да?

— Это в Песни песней. — Ещё вопрос. У меня есть ещё небольшой вопрос. Вы сказали, что спустилось семьдесят нефеш, семьдесят душ, когда спускались в Египет, и что говорится о единстве. Мне кажется, это было не так уж замечательно, учитывая то, что мы знаем обо всех конфликтах между братьями и о том, что произошло из-за ревности, и так далее. Правда, когда они спускались, это было, скажем так, своего рода примирение, но мне кажется, трудно на этом уровне всерьёз говорить о единстве. — Нет, это значит, что когда они спускались, они спускались, всё ещё составляя одно целое, понимаете? Они вновь обрели Йосефа: это целая семья, которая переселяется, чтобы найти брата, до сих пор пропавшего, сбившегося с пути, проданного.

Но текст это сказал: потребность составлять общину ощущается, когда находишься вовне, в галуте (изгнании). К сожалению, в Израиле, когда живёшь в своей стране, когда осуществил свою страну, это понятие мишпаха, семьи, несколько разрушается, теряет своё значение, и в конце концов общинная жизнь от этого страдает, расплачивается за это. Это факт, и о нём приходится сожалеть, потому что мы увидим: «ве-нивреху вха коль мишпехот а-адама», «и благословятся в тебе все семейства земли», — и, говоря о народах, текст говорит о семействах. Он говорит о семействах. Мы — большая семья среди других семей. Меру этому даёт Амос в своём пророчестве, когда перечисляет окружающие Израиль семейства, которые воевали с ним: он говорит о мишпахот, о духе семьи.

— Мне вспоминается выражение ими, «мать моя», да, но не знаю, может быть, кто-то из вас… стих не приходит мне на ум, и где он встречается. Этот стих, кстати, приводится: «Шама хиблатха имеха, шама хибла йеладатха», «там мать твоя мучилась тобою, там мучилась родившая тебя» (Шир а-Ширим 8:5). Но есть выражение ими: «ло заз… ад ше-кераа ими», «не отступал… пока не назвал её «мать Моя»». — Такого нет. — Да, есть много… но такого нет… — Много. Вот так. Ваш вопрос? — Ну, если нет… — Господин Бенизри, я написал кое-что об антисемитизме. Вам было бы интересно, если бы я вам это прислал? Если бы я… — Если бы ты прислал что?

— Я написал кое-что — о том, что антисемитизм, собственно, был обещанием Б-га Аврааму. Я пришлю. — Хорошо, с удовольствием. — Я пришлю, да? — Доброго вечера, шавуа тов, до следующей недели. — Большое спасибо, шавуа тов. — Скажу вам: если у вас есть какие-то возражения, не стесняйтесь. — Почему возражения? — Возражения, потому что, понимаете, может быть, занятие было не таким, какого вы ожидали. — Нет, не беспокойтесь. Я вполне доволен. — Да, да, не беспокойтесь, господин. — Вот так, спасибо; до следующей недели, до следующей недели, до свидания, до следующей недели, до следующей недели.