Ханука: «Маоз Цур», песнь изгнаний

— Прошу вас, рав Бенизри, слово за вами. — Итак, дорогие друзья, добрый вечер. Чтобы сойти с проторённых дорог праздника Хануки, я предпочёл разобрать эту песнь, которую все знают, которую все поют при зажигании ханукальных свечей, — песнь, сложенную в начале нынешнего тысячелетия и прослеживающую, в некотором роде, этапы, формирующие мессианскую еврейскую идентичность. Ведь уже при Творении нам было сказано, что первые начатки Израиля проходят через состояние тоху, воху и хошех аль пней теом — «безвидна, пуста, и тьма над бездной». Тоху, говорят наши мудрецы, — это Вавилонское царство; воху — Персидское царство; тьма — или мракобесие — это Греция, как ни парадоксально это может показаться; а аль пней теом — теом — это Рим: бездна. Почему? Потому что он вбирает в себя гонения трёх предшествующих царств. Вавилон стремился лишить еврейский народ его изначального служения, то есть того религиозного порыва, который жил в нём. Второе царство, Персия, — это эпоха Амана, который хотел уничтожить еврейский народ физически.

И наконец, Греция — та, что стремилась заменить иудаизм универсалистским течением мысли, которое свело бы еврейскую мысль к одной школе среди множества других. Собственно бездна — это Эдом: именно он, в сущности, стремился бы утопить еврейское чувство, преследовать еврейскую идентичность — саму реальность еврейского народа — и, наконец, подменить философией пророчество — или попросту тот святой дух, который одушевлял еврейскую мысль. Ибо надо вам сказать, что в тот момент, когда появляется греческая философия, пророческая мысль умолкает; она обречена на молчание. Но хотя она и обречена на молчание, наши мудрецы говорят:

Хахам адиф ми-нави — «мудрец выше пророка». Почему? Потому что пророк получает то, что ему передают свыше, и воспроизводит это здесь, внизу, а хахам — тот, кто собственными силами раскрывает пророческую мысль. Именно это сделали наши мудрецы посредством Устной Торы, и мы хорошо знаем, что Устная Тора простирается дальше Письменной. Письменный Закон в своём первом виде был обречён на то, чтобы быть разбитым из-за золотого тельца, — и наши мудрецы уподобили перевод Писания на греческий язык появлению золотого тельца в среде Израиля. Насколько евреи Александрии радовались возможности распространить библейское учение среди человечества, настолько жители Иерушалаима сделали этот день днём траура, ибо считали, что переводить библейское слово на другой язык, на греческий, — значит ограничивать его силу. И всё же наши мудрецы одобрили этот перевод, сказав: «Красота Йефета да пребывает лишь в шатрах Шема». То есть красота греческой мысли, греческого искусства, техники — одним словом, греческой философии — могла найти себе место в шатре Шема при условии, что не будет стремления подменить своей мыслью мысль Торы и не будет попытки опошлить Откровение. Ибо мы настаиваем на том, чтобы всякой идее, какой бы очевидной, какой бы естественной она ни была, — возьмём, к примеру, заповеди «не укради», «не убий», которые кажутся, так сказать, естественными с точки зрения морали, — была придана печать Откровения, чтобы поставить заповедь выше её узкого, чисто человеческого понимания или толкования. После этого вступления попробуем понять, на что указывает текст этой поэмы. Маоз цур йешуати, леха нае лешабеах. Мы считаем, что Тот, Кто был Цаяром, Зодчим еврейского народа и его избавления, — это Цур: Скала, оплот, — так это обычно и переводят: «оплот». А леха нае лешабеах — подобает, Тебе подобает хвала. Ибо всякая победа в любой ситуации, всякий пережитый нами кризис, заканчивающийся благополучно, — повод восхвалить, возблагодарить Всевышнего; признать, что даже в самом естественном событии, во всякой победе, одержанной нами собственными силами, всегда есть Рука, проступающая сквозь все эти события.

Мы не можем, так сказать, пренебрегать этим даже в мельчайших подробностях, ведь даже благословение, произносимое при выходе из уборной, связывает это естественное действие — облегчение — с мафли лаасот, с чудом нашего собственного существования; а если прибавить к этому, что с ним соединена нешама, душа, то дело приобретает совершенно иное измерение. Автор этой поэмы сознаёт это, ибо полагает, что за всяким действием, за всяким этапом жизни стоит Цур, Цаяр — живописец, художник, — у Которого лишь одна цель: утвердить в Своём мире обитель молитвы, чтобы найти в нём Себе жилище, и установить все отношения между трансцендентным и имманентным, частным и всеобщим на понятии тода. Тода родственно слову видуй — признание. Тода означает именно «благодарить», но эта благодарность происходит от яд, руки: пожать руку другому, протянуть другому руку. Поэтому наши мудрецы сказали, что если все жертвоприношения исчезнут, одно не исчезнет — благодарственная жертва, тода.

Точно так же они утверждали, что если все праздники исчезнут, Пурим не исчезнет, — а некоторые добавляют, что и Ханука не исчезнет. Почему? Потому что остальные праздники были даны Творцом народу Израиля, и мы служили лишь получателями; а чтобы праздник был раскрыт нами и установлен нами самими, как это было с Пуримом, как это было с Ханукой, — вот это идеал. Более того, есть сходство между праздниками, установленными нашими раввинами, и праздниками, установленными Торой. Можно увидеть сходство между Пуримом и Шавуотом: Тора была дана народу, и мы хорошо знаем, что те скрижали были разбиты; но по-настоящему народ принял Тору, когда спасся от попытки Амана уничтожить еврейский народ. В тот момент евреи приняли и обязались. И я спрашиваю: к чему они обязались? Соблюдать то, что было дано им вначале и что они умалили — умалили до золотого тельца. Что значит «умалили до золотого тельца»? Представьте себе: народ, который за сорок дней до того был свидетелем Откровения Б-га на горе Синай.

Он слышал Его голос, пережил трепет и ужас — а теперь уступает золотому тельцу и простирается перед ним. На самом деле он не сменил религию; он просто её умалил. Умалил до своих личных сердечных порывов, до своей маленькой веры, до своего собственного способа её чувствовать и толковать. Он не стремился её постичь и разгадать её тайны. Он сделал из неё культ — а превратить Тору в культ и есть золотой телец. Здесь заключена очень важная мысль, ибо это движение золотого тельца не исчезло; оно присутствует и сегодня, и в этом смысле мы сами являемся причиной того, что скрижали Закона разбиты.

Закон, сведённый к культу, ничего не стоит. Так пусть же человек вытешет скрижали Закона, а Б-г напишет Закон на скрижалях, вытесанных человеком, — ибо необходим вклад человека. Тора придала этому вкладу огромное значение, потому что — как мы увидим — именно он оправдывает праздник Хануки, который в некотором роде завершает цикл праздников. Как я сказал, Пурим связан с Шавуотом; Ханука же связана с Песахом, ибо это выход из-под опеки чужого народа, как было с нами в Египте; и настанет день, когда мы будем праздновать праздник Суккот с приходом Машиаха. А Ханука — продолжение Суккота. Почему? Потому что Суккот — праздник открытости: мы выходим из своих домов, мы можем позволить себе выйти. На Песах мы собраны в кругу своих семей; мы обрели независимость, мы отправляемся в путь к Земле обетованной, мы получаем дар Торы в Шавуот, что есть союз между еврейским народом и его Творцом. Но Суккот — это способ не замкнуться в своих собственных ценностях и стремиться поделиться ими с другими.

Это движение в зачаточном виде уже есть у Яакова. Когда родился Йосеф, Яаков решил положить конец своему изгнанию и вернуться в Землю обетованную; и он отправился в дом своего отца. Но в пути он ведёт борьбу, в которой его имя претерпевает перемену: от Яакова, имени изгнания, к Израилю, имени его завершённой идентичности. Я говорю «завершённой идентичности», потому что это важно: новообращённых, так сказать, не принимали в семью праотцев, чтобы не нарушить зачаточный состав души Израиля. Вы помните, что некая женщина по имени Тимна просила обратить её в иудаизм — принять в семью Авраама, или в образ мысли семьи Авраама.

Она приходит к Аврааму — Авраам ей отказывает. Она приходит к Ицхаку — Ицхак ей отказывает. Она приходит к Яакову — Яаков ей отказывает. Она говорит себе: раз меня не хотят, а я во что бы то ни стало хочу войти в эту семью Авраама, пойду окольным путём — выйду замуж за одного из сыновей Эсава, Элифаза, и так буду принадлежать к семье Авраама. Так родился Амалек. И вот наши мудрецы спрашивают: нельзя ли было всё же избежать того, чтобы Амалек произошёл от отказа в гиюре женщине, которая во что бы то ни стало хотела войти в семью Авраама? И ответ таков: пока семья не сложилась прочно, введение в неё чужеродного элемента ставит под угрозу само её существование. Поэтому среди потомков праотцев не было дочерей, одни лишь сыновья: у Авраама — Ишмаэль и Ицхак; у Ицхака — Яаков и Эсав; у Яакова — сыновья, но есть и одна дочь. И у этой дочери, Дины, трагическая судьба. Яаков ни за что не хочет отдать её Эсаву, он прячет её от глаз Эсава. Но она попадает в руки Шхема и терпит насилие, и становится предметом сделок между сыновьями Яакова и жителями Шхема — историю я опускаю. В конце концов сыновья не соглашаются, чтобы их сестра оставалась в семье Шхема, и предпочитают увести её оттуда. У неё уже есть маленькая дочь. И вот девочку отсылают из дома, и она, как говорит предание, оказывается у Поти-Феры; и дочь Поти-Феры, Аснат бат Поти-Фера, становится будущей женой Йосефа. Если присмотреться, повествование о Яакове охватывает пять паршиот (недельных глав Торы), причём Йосеф появляется начиная с главы Ваешев: Ваешев, Микец, Ваигаш, Ваехи — четыре паршиот посвящены Йосефу. И Йосеф сыграет важную роль в семье Яакова. У него двое детей в Египте; он достигает положения наместника Египта; его признают, и он будет служить Египту.

Так и еврейский народ в своём изгнании будет служить всем народам, которые его примут, которые его признают, среди которых он утвердится и через которые будет вести общение. Мало-помалу он передаёт им свои собственные ценности — а каковы эти ценности? Можно сказать, или мы уже говорили, что Йосеф научил Египет понятию Элоким — Творца, управляющего Своим миром. В государственном плане он ввёл аграрное устройство, близкое к марксову, национализировав все земли и распределяя доход с них поровну между всем населением. И ещё он передал Египту разрешение некоторых, скажем так, «фрейдовских» проблем: он толкует людям сны, их внутренние тревоги.

Это движение дорого Йосефу: коль скоро идентичность Израиля осуществлена, надо постараться, чтобы ею воспользовались все участники, то есть все обитатели земли. Надо уметь делиться с другими. Это великодушно с его стороны, и потому он не стремится восстановить связь с родителями, с братьями, которые не разделяют ни его снов, ни его глубинных устремлений — вязать алумим, снопы, и добиться признания звёзд небесных, склоняющихся перед нами, вместе покоряющихся нашей науке, нашему знанию, нашему взгляду на вещи. Это течение, начатое Йосефом вместе с Диной — единственной дочерью праотцев, которая проходит через чужую матрицу и оказывается соединённой с Йосефом, — чтобы сказать именем первого сына: «Б-г дал мне забыть дом отца моего и все мои труды», все мои горести и страдания, ибо здесь я полностью себя осуществляю; и именем второго, Эфраима: «Ибо Б-г сделал меня плодовитым в земле страдания моего».

Иными словами: я исполнил свою миссию. Но это миссия, обречённая на неудачу, ведь Йосеф увлечёт своих братьев в египетское изгнание, которое продлится, как мы знаем, четыреста лет; а возвращение совершится благодаря вмешательству, благодаря чудесному Провидению Б-га, Который возвращает народ Израиля в его загон. Думали, что время пришло. Нет — время не пришло, потому что египтяне стремились провести свою культуру через еврейскую матрицу, но не дали этой еврейской матрице того признания, на которое она надеялась. Как вы видите: «И встал новый царь над Египтом, который не знал Йосефа». Что ж, история не окончена.

Мы хорошо знаем, что Египет в начале сосредоточивает в себе все прочие изгнания, а Рим в конце сосредоточивает все прочие изгнания. Именно это и делает здесь автор в своей песни, говоря: «Бедами насытилась душа моя, в скорби иссякла моя сила; горечью наполнили жизнь мою, тяжким игом царства Эглы» — не буду к этому возвращаться: Эгла — это Египет, — «и простёртою рукою Своею Он вывел избавление; войско фараона и всё его потомство пошли ко дну, как камень, в пучину». Хорошо, на этом я сейчас не буду останавливаться. Далее поговорим о Зрубавеле: «В чертог Своей святости Он ввёл меня, но и там я не обрёл покоя. Пришёл притеснитель и изгнал меня, ибо служил я чужим; вина отравленного я намешал — и едва не погиб».

«Конец Вавилону — Зрубавель; по прошествии семидесяти лет я был спасён». При этом наши мудрецы и здесь описали эти четыре порабощения — рабства, подчинения чужим царствам — через выражения ахоти, раати, йонати, тамати: ахоти — сестра моя; раати — подруга моя; затем йонати — голубка моя; и тамати — близнец мой: читай не тамати, а теомати. Иными словами, у еврейского народа, несмотря ни на что, в сердцевине этих кризисов и страданий осталось нечто, что побуждало его любой ценой свидетельствовать о своей привязанности к своим корням, к своим истокам. Так было в Вавилоне, так было в Персии, так было и с Йеваним никбецу алай: когда греки собрались, они сплотились против меня… Почему Йеваним никбецу алай, азай бимей Хашманим?

Да просто потому, что греки признали значимость еврейской мысли — но лишили её характера Откровения. Для них, если Б-г и сотворил мир, Он не снизойдёт до того, чтобы им управлять; Ему нет дела до человеческих проблем; Его созданиям самим надлежит взять ответственность в свои руки. Вследствие этого греческая философия сметёт всю пророческую мысль — всё пророческое бытие мысли — и сведёт её к рациональному способу мышления: всё, что не подчиняется разуму, — отходы мысли. Поэтому греки взялись запрещать изучение Торы, исполнение милы (обрезания) в плане физическом и изучение Торы в плане духовном, а также соблюдение Шабата и еврейский календарь.

Но посягнуть на управление временем, которое начинается с освящения Шабата, отрицать способность еврейского народа освящать время через Рош Ходеш, принижать милу как средство довершить сотворение человека, упразднить изучение Торы как источник Откровения — это и значило обречь еврейский народ на движение ассимиляции, при котором он мог бы существовать лишь как одна из общин среди народов. Поэтому текст и говорит азай бимей Хашманим — «тогда, во дни Хасмонеев». Как я уже говорил вам, после Откровения Б-га на горе Синай в народе было стремление умалить: превратить открытые свыше законы просто в культ и не видеть в них опору для мысли, простирающейся за пределы, — опору для пророческой мысли, которая, напротив, требовала, чтобы её разгадывали и расширяли.

Аарон-коэн уступил этой попытке народа после Откровения. Теперь ему, через его потомков, надлежит исправить дело — подобно тому как он сам пытался загладить вину, преследуя зачинщиков золотого тельца. Эти потомки — Хашмонаим, Хасмонеи; а зачинщики тельца на сей раз — это движение митъявним (эллинистов), то греко-сирийское движение евреев, которые ассимилировались с этой мыслью и стремились служить иудаизму посредством мысли чужой. Кто же теперь исправит положение? Коэним — те самые коэним, которые предстают перед нами в рассказе об Александре Македонском, вышедшем навстречу коэну гадолю; а тот облачился в свои священные одежды, чтобы выйти к нему навстречу и сказать ему: осторожно — есть способ сделать так, чтобы эти две культуры сосуществовали, при условии, что признают: голос пророков не умолк, он продолжает звучать на устах мудрецов, тех, кто посвящает себя раскрытию тайн Торы.

К несчастью, это послание не было услышано. Поэтому и сказано, что Яван — это хошех, тьма. Почему? Потому что «он затмил глаза Израиля». Они ослепили, они замутили взор народа Израиля. Знаете, как можно сказать, что свет Греции — со всем её искусством, всей её философией, её математикой, всей её техникой — затмил его? Это встреча двух великих светов: когда два света пересекаются и один навязывает себя другому, возникает зона тени. Это та зона, которую создали все, кто захотел поддаться притягательности греческой мысли. Вот это и есть никбецу алай: они осадили меня. Они осадили меня всей своей культурой.

Я же не была открыта всему этому. Это было движение, начатое Йосефом, которое мы, в некотором смысле, остановили, потому что ещё не были уверены в себе; у нас не было оружия, чтобы сражаться. А они уже пробили бреши в моих стенах — у-фарцу хомот мигдалай. Что значит «пробили бреши»? Знаете, вокруг Святилища было тринадцать оград, и это были посты проверки против проникновения — как махсомим, понимаете, контрольно-пропускные пункты. Были контрольные посты; в святости есть иерархия; нельзя просто так пройти. И эти тринадцать контрольных постов соответствовали тринадцати мерам, которыми Б-г управляет Своим миром,

которые были провозглашены после греха золотого тельца: Ашем, Ашем, Эль рахум ве-ханун. Там названы тринадцать атрибутов милосердия, когда Моше просит узнать, как Б-г управляет Своим миром. Он говорит ему: вот, если хочешь это понять, — вот эти тринадцать оград. И вот они, греки, их разрушили; разрушили, пробили бреши. А когда Хасмонеи одержали свою победу, они не стали возводить новых стен. Нет — они просто постарались заделать бреши. А почему? Потому что возможность сосуществования этих двух культур не исключена — при условии, что каждая признаёт свои пределы. Ведь даже среди тех, кто желает войти в Святая Святых, не всякий может туда войти.

Чужой, который осмелится приблизиться, не обладая необходимыми качествами, обречён на смерть. Греки же как раз хотели единообразной демократии — да, сведённой к единообразию, где все одинаковы. Вот это и есть ве-тимъу коль ха-шеманим: они осквернили все масла. Все масла — и надо понять, что означает ве-тимъу коль ха-шеманим. Знаете, масло не перестаёт гореть оттого, что его сделали нечистым. И в любом случае разрешено зажигать Менору в Святилище даже в состоянии нечистоты. Так что это можно было сделать. Это рвение Хасмонеев найти кувшинчик масла даже не упоминается в текстах хвалы, которые мы произносим у светильников.

Когда мы зажигаем свечи, мы знаем, что заповедь Хануки — это собственно хвала, и именно о ней мы говорим. В тексте А-нерот а-лалу ану мадликин или в тексте, вставленном в молитву, Аль а-нисим ве-аль а-пуркан ве-аль а-гвурот, мы вовсе не упоминаем чуда с кувшинчиком масла. Кувшинчик масла был позднее привит к первому чуду — к торжеству: раббим бе-яд меатим, тмеим бе-яд тхорим, зедим бе-яд оскей Торатеха — многих в руки немногих, нечистых в руки чистых, злонамеренных в руки занимающихся Твоей Торой. Здесь мы понимаем, что гиборим бе-яд халашим, сильных в руки слабых, — это, конечно, подвиг; что раббим бе-яд меатим, многих в руки немногих, — это тоже событие.

Скажу так: в делах этого мира то, что творящие зло, неверующие, объявляющие себя неверующими, падают перед теми, кто соблюдает Закон или занимается Законом, — это, кажется, не стоит в том же соотношении сил, что остальное, ибо это совершенно нормально; это подчиняется логике. Текст же хочет сказать, что важно вот что: всё, что относится к естественному порядку, вписалось в сверхъестественное измерение с того момента, как народ захотел восстановить это вдохновение — это Б-жественное присутствие — в человеческой мысли, в том, как человек продвигается, как разгадывает путь, слово Б-га.

Так вот, это и есть ве-тимъу коль ха-шеманим: все те светы, которые могли бы исходить из непрозрачной материи и помочь осветить мир, — оставлены в сыром состоянии. Тума, нечистота, — это когда материя не отдаёт своей энергии, когда она не раскрывает своего потенциала, когда она не достигает своих целей. Но шошаним — эти розы с тринадцатью лепестками, как говорит Зоар, которые суть Кнесет Исраэль, община Израиля, — подобно розе среди терний и колючек, с высоко поднятой головой поднимаются из остатка кувшинов. У-ми-нотар канканим, остаток кувшинов: вот что они нашли — масла хватало, чтобы зажечь на один день. Здесь нужно было строго держаться чистоты — то есть той силы энергии, которую можно извлечь из самого масла, из сырой материи, — и это относится ко всем элементам творения, от самого их корня. Нааса нес ла-шошаним: тогда свершилось чудо.

Как можно сказать, что свершилось чудо? Не чудо восьми дней. Знаете, это чудо восьми дней на самом деле длилось лишь семь дней; это хорошо известный вопрос. Значит, не следовало бы говорить, что чудо длилось восемь дней, ведь оно длилось семь. Но когда естественное встречается со сверхъестественным — поскольку мы считаем, что даже естественное есть нес нистар, скрытое чудо, — нужно знать его послание; и во всём, что кажется нам принадлежащим чистому разуму, всё же есть элемент, ускользающий от нашего понимания и сам принадлежащий к чудесному. Лишь бней вина, понимающие, обладающие этим разумением, умеющие это распознать, вбирают естественное в сверхъестественное. И поскольку они достигли этого уровня — вбирания естественного в сверхъестественное, видения Руки Б-га, проступающей сквозь события, — кавъу шир у-рнаним, они установили песни и хвалы. Но эти песни и хвалы действительно были обречены, я бы сказал, утратить силу через двести лет, потому что Хасмонеи, те, кто защищал изначальный замысел, не остались верны своей борьбе; мало-помалу и они примкнули к этому эллинистическому течению, как многие их братья, и дошло до определённого раскола в еврейском народе. С тех пор наши мудрецы отменили все учреждения, все постановления, все законы, введённые Хасмонеями, и сохранили лишь это одно. Вот почему зажигание свечей — второстепенное по сравнению с победой, одержанной Хасмонеями, ведь та победа была восстановлением достоинства Израиля в его собственной стране, — это то, что мы сохранили на протяжении всего изгнания: этот маленький огонёк, который в наших глазах олицетворяет борьбу, продолжающуюся на пороге нашей двери, перед лицом тьмы, окутывающей мир. Это всего лишь маленький огонёк, но всякий, кто возьмётся поддерживать его, в свою очередь придёт к тому, чтобы превзойти естественный порядок и утвердиться в сверхъестественном. Вот самый нерв Хануки, её главный исток.

Когда греки запретили исполнение милы, возникла махтерет — подполье, сопротивление. Но как сообщали людям, что в этом доме родился мальчик и что его мила будет в такой-то день? В первый день зажигали в окне маленький огонёк; на второй день зажигали второй — это означало, что через шесть дней будет обрезание. Отсюда мы, в некотором роде, и взяли тайну этих восьми дней — восьми дней милы, запрещённой греками, — которые соединились с чудом кувшинчика масла, превзошедшего свои собственные пределы. Мы хорошо знаем, где помещается этот свет: на пороге наших дверей, как я сказал, ибо мезуза — с одной стороны, а свет — напротив неё.

Мезуза — от глагола зуз, двигаться. Двигаться нужно, это несомненно; мы не станем запираться в своих жилищах, в своём образе мысли. Нужно уметь делиться — это факт, — но делать это нужно через свет, мало-помалу, а не обратным движением, которое предлагает Бейт Шамай, то есть уменьшая свет. Ибо, уменьшая этот свет, Бейт Шамай стремится к миру; он хотел бы любой ценой уменьшить огонь. Но мы видим в этих свечах не огонь; мы видим в них возможность поделиться Б-жественной мыслью, трансцендентной мыслью с остальным человечеством. И мы надеемся прийти с этим к мессианским временам, составляющим третий праздник, завершающий путь Суккота, — ведь Суккот длится восемь дней и Ханука длится восемь дней.

В Суккот мы произносим полный Галель, читаем его целиком; и в Хануку мы тоже читаем полный Галель. Разница в том, что в Хануку нет праздничного дня как такового: мы остаёмся в повседневной жизни, живём как обычно; ничего особенного нет. Речь идёт лишь о том, чтобы позаботиться зажечь этот свет с наступлением ночи, когда тьма покрывает мир, — пока привычное, склонность впадать в рутину и обычай, не будет сметено. Тогда люди признают, что народ Израиля принёс человечеству. Вот — здесь я остановлюсь; думаю, я превысил своё время. Если есть вопросы — с удовольствием.

— Можно задать вопрос? — Да. — Я не читала книгу под названием «Роза о тринадцати лепестках», но мне хотелось бы знать, есть ли связь между этими тринадцатью лепестками и тринадцатью стенами. — Да. — То есть речь идёт о сравнении? — Да, конечно. Эта тринадцатилепестковая роза — община Израиля. И эта община Израиля действительно должна была соблюдать правила входа в ограду Святилища: нельзя было войти в состоянии нечистоты — а я связал это состояние нечистоты с замкнутым умом. Уместно сказать это в наши дни. — Вы говорили о связи с тринадцатью атрибутами милосердия. Что такое тринадцать атрибутов милосердия? Не могли бы вы попытаться объяснить?

— Ашем, Ашем, Эль рахум ве-ханун: Ашем до греха — и у Него есть способ вести Себя с человеком после греха. Он пытается вернуть его, разворачивает Своё милосердие, оказывает человеку благоволение. Порой Он отставляет строгую истину, чтобы позволить человеку — Он снисходит до истины человека, — немного исправиться. Все эти атрибуты милосердия — способ, которым Б-г настраивается в унисон с человеком. Это атрибуты милосердия Б-га. — Значит, это не атрибуты милосердия, которыми должен обладать человек? — Нет — это те, которыми человек вдохновляется. — А, которыми человек вдохновляется. — Да. — Ещё вопрос. Я хотела бы вернуться к одному моменту. Вы говорите, что мы всегда будем примером для всего мира и так далее, но пока что нас ненавидят. — Знаете, достаточно посмотреть на популярность этого праздника Хануки — не только среди религиозных, но среди всех. Мне кажется, нерелигиозный мир празднует Хануку больше, чем Кипур, не так ли? Люди сделали из Хануки скорее национальный праздник […]; похоже, к сожалению, будто они зажигают на Хануку рождественские огни. И не случайно вся эта история Йосефа и его братьев совпадает с порой Хануки и совпадает с ткуфат Тевет (зимним солнцестоянием). Ибо наши мудрецы сказали, что восемь дней, которые мы празднуем, восходят также к человеку после его греха — потому что это искушение нарушить Б-жественное слово в самом его истоке и свести его к собственной человеческой мысли, к человеческому знанию, Адам совершил через Эц а-Даат, Древо познания. Он увидел — так говорится, — что дни становятся всё короче и тьма мало-помалу окутывает мир.

Затем наступила ткуфат Тевет — и мы сейчас как раз в ней. Когда он увидел, что дни начинают удлиняться — а мы вскоре отметим это удлинение дней, — он воспрянул духом. Он сказал: мир не потерян; есть возможность восстановления, тшувы (возвращения, раскаяния). И тогда он воздал хвалу Б-гу за данную ему возможность исправиться самому — разумеется, покинув Ган Эден. Так вот, двадцать пятое […]: как существует морфология человеческого существа, так существует морфология времени, морфология пространства. Одни земли гораздо более […], чем другие; одни земли гораздо более открыты к общению, чем другие. Одни времена гораздо благоприятнее для определённых событий, чем другие. Поэтому наши мудрецы говорят, что с приближением Тиша бе-Ав следует ограничивать увеселения, — ибо это такие моменты в течении времени, которые не дают человеку возможности раскрываться больше, чем подобает.

А есть и земли, которые заслоняют человеку видение, чего не скажешь о некоторых других. Так вот, эта морфология времени, эта морфология пространства приводит к тому, что сегодня мы говорим: куда бы ни ступила нога Авраама, он уже знал, уже видел, уже прозревал то, что произойдёт позже. То же и во времени: маасе авот симан ла-баним, деяния отцов — знак для сыновей. Совсем простой пример: Шабат был установлен в порядке Творения, но соблюдение Шабата было предписано лишь гораздо позже — и всё же он был освящён задолго до того. Песах, говорят наши мудрецы, праздновал Лот, когда принимал у себя ангелов.

Йом Кипур — день связывания Ицхака, но Кипур был установлен лишь гораздо позже. Итак, есть моменты во времени, несущие в себе реальность, которая наступит десятилетия — и даже сотни лет — спустя. В зачаточном виде эти события существуют во времени; в зачаточном виде они существуют в пространстве; и их также несёт в зачаточном виде человек, как несли их авот, праотцы. И мы — их носители. Но момент раскрытия ещё не настал; он ещё не пришёл. — Хорошо. — Вот так. — Ну что ж, большое спасибо. — Спасибо. — Что ж, если больше нет вопросов, я с вами прощаюсь. — Большое спасибо, рав Бенизри, и спасибо за сегодняшний шиур (урок).

— Итак, насчёт следующей недели: я хотела сказать вам, что на следующей неделе шиура не будет, занятия не будет. — Да. Хорошо. — Занятия не будет, потому что оно выпадает на четвёртую свечу Хануки, в воскресенье. Так что следующее занятие через две недели, 20 февраля, и мы продолжим Мидраш Раба. Вот так. Большое спасибо и до свидания. — Большое спасибо. — Здравствуй, Жюли. — […] в естественном — во всяком случае, света каждому из нас. — Именно. В эти трудные времена. — Ну вот, до свидания. — Большое спасибо. — Спасибо, Люк и Эмманюэль. — Большое спасибо. — Здравствуй, Марк. — Привет, Наннель. — Привет, Наннель. Привет, дорогая. — Всё это очень мило. Интересно.