Тиша бе-Ав: у истоков разрушения

Разрушение Храма, разрушение Ерушалаима… Но для начала я хотел бы кое-что уточнить: у нас есть два рода наследия. Дважды во всей Торе написано слово мораша (наследие) — один раз о самой Торе, о даровании Закона, и один раз о даровании земли. Подобно тому как Б-г дал нам Закон, открыл нам Закон, Он открыл нам и то, где будет место нашего укоренения — или, вернее, место укоренения этого Закона. Иными словами, земля и Закон тесно связаны друг с другом хартией. В действительности мы родились не в Кнаане, мы не порождение Земли Израиля.

Наше материнское лоно — скорее в Египте: там мы родились, там родился еврейский народ. И нам запрещено возвращаться в Египет. Кто стремится вернуться в утробу матери? Нет — речь идет о месте для расцвета, и это место было определено Святым, благословен Он, и дано Святым, благословен Он. Мы не завоевали его и не родились в нем, но нас связывает с Землей Израиля союз, подобный союзу возлюбленного с его невестой. Вот почему на каждой свадьбе мы вспоминаем: «Сос тасис ве-тагель а-акара бе-кибуц банеа летоха» — эта свадьба возвеселит мать, ставшую бесплодной, женщину, ставшую бесплодной, ибо она засвидетельствует собрание всех ее детей в ее лоне.

Речь идет о Земле Израиля. И потому эти узы любви, соединяющие еврейский народ с Землей Израиля, — настоящий выбор, и в нем таится опасность, как в любой любви, которая позволяет себе состариться. Яд всякой любви — старение и рутина: когда люди погружаются в повседневность и уже не способны оживить эту любовь, каждый раз придавать ей новое измерение. И Тора предупредила нас об этом, сказав: «Ки толид баним у-вней ваним ве-ношантем ба-арец» — когда родишь детей и внуков и состаритесь на этой земле. Тогда есть терапия. Ибо если в конце концов эта земля отторгает вас, потому что вы не соблюдаете нравственных основ поведения по отношению к земле, — терапия эта есть изгнание, и там вы будете служить божествам из эц ва-эвен, дерева и камня.

Эц ва-эвен — поклонники дерева и камня. Вы прекрасно знаете, на какую религию, на какой культ, на какую практику это намекает, не так ли? Дерево — это христианство, камень — это камень Каабы, камень ислама. Так мы и оказались то у Эсава, то у Ишмаэля. И что мы там делали? Мы учились заново открывать свою идентичность. Ведь, несмотря на все попытки эмансипации, мы не нашли своего места среди этих народов, не нашли приюта. И тогда мы обратились к нашим истокам и устремились к возвращению в Израиль. Но нужно, чтобы это возвращение совершалось на основе вновь обретенного единства вокруг основополагающих правил Закона.

Вот что говорит текст Торы, и говорит он это в свете двух грехов, случившихся в пустыне. Напомню вам: был грех золотого тельца и был грех разведчиков. Грех золотого тельца равнозначен отказу от Закона, грех разведчиков — отказу от земли. Парадоксально, но и то и другое совершается в течение сорока дней: сорок дней отсутствия Моше, сорок дней, которые длилась разведка, — и мы прекрасно знаем, каков был итог. Поэтому пророк Ирмияу говорит: хотя грех золотого тельца получил немедленное исправление, ведь Б-г простил его, Он все же сказал: «Берегитесь, наказание лишь отсрочено. В тот день, когда вы сделаете это снова, Я вспомню этот грех золотого тельца, эту первую неверность».

Неверность же земле не была прощена сразу. Ее нужно было искупить сорока годами изгнания. И поколение оказалось неспособным постичь значение этой Земли Израиля для еврейского народа как места осуществления его духовных устремлений. Ибо нельзя было довольствоваться национальными границами — национализм всегда будет оставаться в глазах еврейской мысли чем-то отсталым. Нужно, чтобы эти границы могли расширяться — «яма ва-кедма ве-цафона ва-негба», к западу и к востоку, к северу и к югу, — во имя духовности Израиля. Вот что важнее всего. А лаборатория — это Земля Израиля, огражденная от всякого чужого влияния, от всякого вторжения, от всякого вмешательства. Землю нужно было сохранить в ее изначальной чистоте […].

Поначалу, если разведчики и отвергли землю, то из-за того, что они говорили: «Если у нас будет земля, мы в свою очередь состаримся, как все прочие народы. Франция больше не узнавала бы себя в галлах, а галлы — во французах. Так же обстоит дело со всеми государствами и культурами, которые исчезли, и от них не осталось бы ровным счетом ничего. Так останемся же без границ, в пустыне народов, и попытаемся жить среди народов». Но это было отвергнуто. Отвергнуто благодаря двум людям, которые дали им отпор, — Калеву и Йеошуа; и они представляют две династии: одну — Давида, другую — Машиаха бен Йосефа (Мессии, сына Йосефа), социально-культурный мессианизм, если угодно. И этому социально-культурному мессианизму суждено уступить место мессианизму Давида — это вы знаете.

Итак, если мы хотим добраться до истока изгнания и разрушения Святилища — ведь не забывайте, что грех разведчиков происходит после того, как был воздвигнут Мишкан, Скиния, — вы знаете, из каких букв состоит слово Мишкан, которое мы переводим как «святилище». Мишкан составлен из таких букв: мем — это мелех, царь, законодатель на вершине; шин — шофет, судья, судейское сословие; каф — коэн, священник, сословие учителей и воспитателей; и затем нун — это нави. Нави, пророк, — страж всех этих институтов, чтобы не возникло внутреннего сговора, способного привести к падению того или другого, и чтобы сохранялось гармоничное равновесие между мелехом, шофетом и коэном. Именно это в конечном счете и приводит к тому, что Шхина, Б-жественное Присутствие, пребывает среди народа.

В обоих случаях — в обоих грехах — мы видим, как Шхина удаляется от народа Израиля. Она возвращается при Шломо а-Мелехе, когда он строит Святилище, когда в пределах границ восстанавливается мир и народ составляет прочное, однородное целое; тогда наконец Святилище обретает смысл своего существования. И оно теряет этот смысл в тот момент, когда эти течения начинают — каждое — считать себя самым жизненно важным, самым существенным и стремятся господствовать над другим или исключить его. И тут мы подходим к той чудесной агаде наших мудрецов, которую вы знаете, из трактата Гитин. Рабби Йоханан говорит: что означает стих «Ашрей адам мефахед тамид» — счастлив человек, который всегда хранит в себе некий страх?

Страх ошибки — допуск на ошибку. Хоть немного честности и немного места для другого — такой человек будет поистине счастлив. «У-макше либо иполь бе-раа» — а тот, кто ожесточает свое сердце, узнает падение, упадок, крушение. И рабби Йоханан спрашивает: к какому событию относится этот стих? И отвечает: «Акамца у-вар Камца харув Ерушалаим» — из-за Камцы и Бар-Камцы, по причине Камцы и Бар-Камцы был разрушен Ерушалаим. Напомню вам источник: «Из-за Камцы и Бар-Камцы был разрушен Ерушалаим. Из-за петуха и курицы был разрушен Тур-Малка». Было такое еврейское селение — Ар а-Мелех, Тур-Малка, Царская гора.

И из-за петуха и курицы это селение было стерто с лица земли римским войском. И далее: «Из-за оглобли носилок был разрушен Бейтар». Из-за оглобли кареты Бейтар, еврейский город-крепость, был разрушен до основания. Камцу и Бар-Камцу вы, может быть, уже изучали. Что касается петуха и курицы: вы знаете, что, когда появлялись новобрачные, был обычай проносить перед ними петуха и курицу, чтобы пожелать им через этих двух созданий плодовитости. А всякий раз, когда рождался мальчик или девочка, сажали дуб с одной стороны и кипарис с другой; когда же они вступали в брак, деревья срубали, чтобы приготовить праздничный огонь или для самого праздника. И вот однажды случилось так, что римский легион отнял этого петуха и эту курицу прямо перед женихом и невестой, и сопровождавшая их процессия бросилась на похитителей; завязавшаяся схватка привела к кровопролитию. То же случилось и с дубом, который был срублен: у дочери императора по дороге сломалась карета, а люди не потерпели посягательства на эту символику […] — хотя в основе своей это языческий обряд, — и схватка, снова ссора, которая из этого вышла, привела к кровопролитию.

Итак, что же с Камцей и Бар-Камцей? Я читаю вам это лишь для того, чтобы освежить вашу память и заодно объяснить, потому что Камца и Бар-Камца — имена условные. Это два человека, которые, я бы сказал, живут одним и тем же экстремизмом, каждый со своей стороны. Мы это поймем, ведь камца — комец — означает «горсть». Видите ли, с любовью так: как только эта любовь становится настолько сильной, что отделяет вас от остальной общины, она действительно может породить [ненависть]. Возьмите ахава и синъа: если поставить одно слово над другим и разрезать их посередине, вы получите одни и те же половинки с той и с другой стороны — ахава и синъа, любовь и ненависть. Ведь ненависть в некотором смысле воздвигает непреодолимую преграду между одной ячейкой и другой; то же самое и с любовью, которая с полным основанием может образовать непреодолимую ячейку между человеком и его ближним, — не говоря уже о […].

Вот так оно и есть. Комец — это человек, который замыкается в себе, превращается в маленькую горстку, не желает смешиваться со всеми. У него свой кружок друзей; ему там очень хорошо, других людей он не хочет. У него свои идеологические устремления, своя партия; он запрещает себе идти на компромисс с кем бы то ни было. Нет: всякий, кто не из его партии и не думает, как он, — ему не друг и не может быть внутри. И вот в тот самый момент, когда страна переживает кризис, когда враг у ворот, жил один человек — нам не сказано, как его звали. Что же до Камцы и Бар-Камцы, мы увидим, что это имена условные, потому что больше нигде они не встречаются.

Ведь в Таргуме, арамейском переводе, хагав, саранча, передается как камца — в качестве знака. Ибо именно в этом кишении, в этой массе людей потом оказываешься среди невыносимых разделений, где никакое единство невозможно. Потому и сказано: «Мелех эйн ла-арбе» — нет царя у саранчи. И это человек, о котором, как говорит Иов, «сила его — в мышцах чрева его» […]. Итак, был один человек, чьим другом был Камца, — «де-рахмей Камца». Он пришел, пришел к Камце […]. Он устроил сеуду, пир.

Такое бывает: люди устраивают пиры. Почему он устроил пир? Это не была ни свадьба, ни бар-мицва, ни брит мила. Нет — просто собираются друзья и стараются приятно провести вечер. Это была высшая буржуазия того времени. И, как было принято в ту эпоху, пригласительных открыток не существовало: приглашали через посредника. У него был помощник, которому было поручено обойти приглашенных. Еще и в мое время, когда звали на свадьбу, даже если рассылали открытки разным семьям, но не посылали к ним делегацию, чтобы пригласить лично, близкие не приходили, потому что не получили устного приглашения. Итак, он сделал это устное приглашение, имея в виду своего друга Камцу. Но случилось так, что этот помощник — может быть, поручив дело кому-то другому, а может быть, от излишнего усердия — пригласил человека, который был его врагом: Бар-Камцу, принадлежавшего к противоположному лагерю.

Иногда на празднике в двести пятьдесят человек или даже в сто, если присоединяется незваный гость — а бывает, что люди приходят на свадьбу без приглашения, — из-за этого никто не станет требовать, чтобы он ушел. Здесь же хозяин в конце концов не может вынести того, что этот человек присутствует на пиру, и приказывает своему помощнику попросить его удалиться. Но тот не соглашается уйти. Ему стыдно. На самом деле именно он более расположен к открытости. Ему так хочется остаться, так хочется быть принятым в это общество и дать услышать свой голос. Ничего дурного в этом нет: незачем просто продолжать питать один и тот же идеал, не принимая ни различия, ни оттенка, ни иного течения мысли. Ради собственного кавода (достоинства) он готов платить: он предлагает заплатить за свою трапезу; он предлагает заплатить половину расходов на пир; а когда хозяин отказывает, говорит: «Я готов оплатить весь пир — только откройте ваши двери, чтобы мы не исключали друг друга, даже если у нас расходятся взгляды и противоположны убеждения. Нельзя, чтобы ненависть навсегда поселилась между нами». И manu militari, силой, хозяин дома хватает его и выставляет за дверь. А ведь там присутствовал не только цвет страны, но и все раввины. Им следовало вмешаться, им следовало что-то сказать. Но и они были под пятой этого человека, не так ли? Они не хотели вызвать его недовольство; они были гостями; они не хотели вмешиваться. Они были свидетелями альбанат паним, публичного унижения этого человека […]; а те, кто, быть может, хотел бы его защитить, ничего не видели […].

Как бы то ни было, он сказал себе: раз никто не отреагировал на этот позор, я донесу на вас римским властям. И он это делает. Он идет и говорит властям: «Берегитесь, есть группировка, которая готовит против вас мятеж». Его спрашивают: «Какое у тебя доказательство?» Он отвечает: «Очень просто — хотите проверить? Пошлите от себя жертву, чтобы ее принесли в Святилище, и посмотрите, примут ли ее». А иноземцы действительно могут приносить жертвы. Мы очень строги в том, что касается жертвоприношений: жертва не должна иметь ни малейшего изъяна, — но есть некоторые изъяны, при которых жертвы иноземцев все же принимаются, и все это из духа открытости и учтивости, тем более когда речь идет о римском императоре. Но этот человек, которому поручено доставить в Святилище прекрасного откормленного тельца и принести его от имени императора, позволяет себе втайне от своих спутников нанести ему небольшую рану на губе, на глазу. В принципе, как я вам только что сказал, для жертвы иноземца это не составляет проблемы; но будь это жертва члена еврейской общины, ее бы не приняли. Итак, он приходит с этим тельцом. И вы можете спросить: почему именно губа и глаза? У Магараля из Праги есть хорошее объяснение: с одной стороны, глаза — это хохма, мудрость, знание, способ видеть вещи, постигать мироздание; а нив сфатаим, выражение уст, — это способ выразить и сформулировать это постижение. И действительно, между культурами, на самом высоком уровне, есть различие между тем, что происходит в нееврейском мире, и тем, что происходит в мире еврейском.

Мы гораздо строже — и гораздо терпимее к другим; этого, в сущности, нам и доказывать не нужно. Итак, эту жертву следовало возложить на жертвенник. Но один раввин говорит: «О нет! Если мы примем эту жертву, скажут, что Храм открыт для любого животного, и это откроет дверь множеству злоупотреблений. Нельзя!» Что же делать? Тогда другой говорит: «Этот Бар-Камца опасен; он пошел и продал нас императору и ставит под угрозу само наше существование — устраним его». Устраним его, ведь, в сущности, на него распространяется закон мосера, того, кто злонамеренно на вас доносит; таков его закон — его надо устранить.

Им отвечают: из-за маленького изъяна у животного — из-за того, что его нельзя было принести в жертву, — мы пожертвуем жизнью? Так не поступают. И они оставили его в живых, но жертву не принесли. И когда это доходит до ушей царя, до ушей императора, он говорит: «Вот оно что — это сепаратисты, расисты, они не хотят никакой открытости. А мы хотим смешения всех народов, при уважении к их традициям». Так и было послано войско; Нерон прибывает на место. Но когда рассказывают — это по-прежнему повествует агада… — впрочем, прежде чем перейти к этому, я должен сказать, что это сказание открывает всей общине Израиля: ответственность за разрушение Храма лежит на всех тех, кто ищет милости высших сфер государства и внешнего мира; на тех, кто проявляет некое презрение к другим слоям общества, не принадлежащим к их кругу; и, с другой стороны, на тех, кто не желает признать, что власть находится в руках раввинов, — раввинов, которые злоупотребляют своей властью и проявляют известное упрямство, известное упорство в своем способе толковать галаху, с бесконечными колебаниями и пилпулим (казуистическими тонкостями) по всему Закону.

И вот рабби Йоханан говорит: «Анветануто» — эта нерешительность, это смирение, доведенное до крайности, но ложное, смирение Зхарии, — именно оно стало причиной разрушения нашего дома, бейтену, семьи; нашего Святилища, эйхалену; и разрушения нашей земли и изгнания из нее — «ве-иглатну ме-арцену». Итак, анализируя причины разрушения Святилища, не следует искать их вовне. Их надо искать в нас самих, в наших рядах, в тех течениях, которые мы поддерживаем в крайней нетерпимости друг к другу. А потому нужно заново научиться жить вместе. Но, к несчастью, мы заново учимся жить вместе лишь под гнетом чужих народов, которые вынуждают нас отступить к нашим обрядам, к нашим святилищам и учат нас заново выстраивать нашу жизнь.

И далее мидраш — этот мидраш продолжает: когда Нерон решил двинуться на Иерусалим, он пустил стрелы во все стороны, чтобы проверить, будет ли ему успех, и все сошлось: все стрелы полетели в сторону Ерушалаима. И все же он решил спросить одного ребенка: «Какой стих ты сегодня учил? Скажи мне свой стих». И ребенок говорит: «Придет день, когда Я потребую ответа у Эдома. Я поручил ему разрушить Мое Святилище, но он должен будет ответить за то, что разрушил его». И тогда Нерон, согласно преданию, сказал: «Как? Б-г использует меня, чтобы разрушить Святилище, а мне потом придется платить по этому счету?»

Он решил принять иудаизм. И от Нерона, говорят наши мудрецы, произошел рабби Меир — учитель Мишны, тот, кто просветил глаза Израиля. В сущности, это способ сказать нам: будьте внимательны — даже у самого ожесточенного врага Израиля среди потомков может оказаться побег, который озарит или вознесет гений Израиля. Так и случается. Как бы ни относиться к связи рабби Меира с Нероном, одно несомненно: если проследить происхождение рабби Меира, оно не вполне еврейское. Итак, это весомое учение: даже в несчастье, даже в изгнании еще можно свершить великие дела.

Наши мудрецы говорят: когда был разрушен Первый Храм, когда был разрушен Второй Храм, когда обрушивались великие бедствия еврейской истории — инквизиция, черные даты Катастрофы, — это было Девятого ава. Когда же начался Девятый день ава? Когда разведчики вернулись из разведки через сорок дней: «Ва-тиса коль а-эда» — сказано, что все общество подняло голос и стало плакать. Это была та ночь — «та ночь», известная ночь, назначенная ночь. И Святой, благословен Он, сказал народу Израиля: «Вы плакали понапрасну; вам придется увековечивать этот плач всякий раз, когда вы будете отказываться всецело отождествить себя с Землей Израиля и с хартией, соединяющей Землю Израиля с ее морашей, ее наследием».

Вот подлинный корень Девятого ава, поста Девятого ава. Он начинается прежде всего с греха разведчиков и продолжается через множество этапов. Ведь даже в Мидбаре, в пустыне, поколение пустыни, поколение, вышедшее из Египта, от двадцати лет и старше, должно было искупить свои грехи в пустыне и умереть в пустыне. Именно Девятого ава происходило это истребление части народа, раз за разом, на протяжении всех сорока лет, — до тех пор пока не возродился народ Израиля, у которого хватило бы сил и мужества совершить завоевание, — но по воле Предвечного. Ведь после греха разведчиков была попытка всех отчаявшихся отвоевать землю своими силами.

Но Моше сказал им: раз невозможно ответить воле Б-га… Ведь Калев говорил: «Им хафец бану» — если Б-г желает нас, если воля Б-га в нас, если именно она нас одушевляет, тогда мы преуспеем; если она нас не одушевляет, мы не преуспеем. Что ж — надо верить, что этот хефец (желание) в нас. Если сегодня мы вновь обрели государство, мы должны суметь сохранить его на здоровых нравственных основах, на единстве еврейского народа, на здоровых семейных ячейках, […], на духовности, которая стремится к прозрачности и чистоте; и, наконец, чтобы любовь к нашей земле направляла все наши шаги. Так что же на самом деле погубило землю? Нам рассказывают, что было трое крупных богачей, три больших состояния в Израиле, которые были там и которые могли бы выдержать трехлетнюю осаду, устроенную Веспасианом вокруг города Ерушалаима. Как говорит Магараль, духовный город, подобный Ерушалаиму, не падает быстро — если только его жители по-настоящему не отступятся от него. И вот нам рассказывают, что Иерусалимом во время осады правили трое разбойников, которые не могли договориться между собой. Одни хотели атаковать врага в лоб; другие хотели попытаться вступить в переговоры, но им эти переговоры запрещали, и найти общий язык было невозможно. Так что же они сделали? Они сожгли все продовольственные запасы, какие были в городе, чтобы заставить изголодавшихся людей взяться за оружие и пойти войной

против оккупационной власти. А ведь там были три больших состояния, чьи владельцы самоотверженно отдали всё этим бойцам сопротивления. У них было чем продержаться двадцать один год. Двадцать один год! Если бы они не уничтожили всё, им, возможно, никогда не пришлось бы открыть ворота, ведь ни одна армия не выдержала бы двадцатиоднолетней осады — даже три года осады были уже очень тяжелы. Но то, что народ поддался этому расколу, ослабило народ. И тогда рабан Йоханан бен Закай позвал племянника, члена одного из этих враждовавших между собой легионов, и сказал: «Теперь ты должен вывести меня отсюда». И вы знаете эту историю: тот сказал ему: «Вам нужно притвориться мертвым, чтобы мы смогли вынести вас отсюда». И, выйдя оттуда — выйдя из Иерусалима, — он попросил Веспасиана: «Дай мне Явне и его мудрецов», а взамен Веспасиану открыли ворота Иерусалима.

Это был способ сделать так, чтобы по крайней мере духовность еврейского народа не пострадала. Но другие раввины того времени порицали его за эту попытку, потому что ему не следовало уступать давлению врага; напротив, ему следовало постараться найти изнутри силы, чтобы объединить все части народа, и сражаться. Ведь и сам он в конце жизни сказал, что явится, придет царь Хизкияу. А что сделал Хизкияу? Хизкияу — это царь Израиля, который противостоял ассирийским легионам и не пожелал сдаться; ассирийские войска поразил мор, погубивший сто восемьдесят пять тысяч воинов, и им пришлось отступить — так Иерусалим был спасен. И рабан Йоханан испытывал угрызения совести; он говорил: «Быть может, я сделал не все. Мне следовало совершить акт полной веры, как Хизкияу, и сопротивляться, полагаясь на Б-жественное вмешательство». Вопрос остается открытым. И, как рассказывают о рабане Йоханане бен Закае, он успокоился лишь тогда, когда ему явился царь Хизкияу и сказал: «Ты поступил правильно, ибо обстоятельства внутри еврейского населения были иными». Известно, что [во времена Хизкияу] изучение Торы распространилось с севера до юга, с востока до запада, по всей стране.

Народ был един вокруг изучения Торы. А [во времена рабана Йоханана] был упадок иного рода — но то, что, скажем так, решило судьбу изгнания, — это прежде всего синат хинам, беспричинная ненависть, доведенная до предела между различными фракциями. Вот, я останавливаюсь, чтобы оставить место для всех возможных вопросов. Это тема… — «Добрый вечер, добрый вечер, учитель. Я хотел бы задать вам вопрос, который возник у меня, пока я слушал ваш урок». — «Немного громче». — «Если сослаться на другой ваш урок — кажется, вы меня слышите?» — «Немного лучше». — «Если я правильно помню, Имя Ашема было рассечено надвое дважды в истории: при сотворении мира, с первородным грехом, и при разрушении Храма.

Так вот, я просто хотел спросить вас, какова связь между первородным грехом и разрушением Храма». — Это отдельная тема. Прежде всего, не следует говорить о первородном грехе. Никакого первородного греха нет. Есть грех человека — грех, который совершает всякий человек. «Я согрешил из гордыни», — как говорит кто-то. Потому что, желая во что бы то ни стало утвердить себя во всей своей полноте, человек неизбежно впадает в ошибку. Надо исходить из того, что мы никогда не владеем всей истиной. Даже если мы продвинулись в этом поиске истины, это еще не истина. Как я вам уже говорил, истина — на перекрестке путей. Это когда Йосеф поправляет своего отца, говоря: «Ло хен ави, ки зе а-бехор — не так, отец мой, ведь этот — первенец; положи на него свою руку», а тот отвечает ему: «Нет. Если я скрестил руки, знай, сын мой, что сделал я это с вполне определенным намерением: если обоим суждено преуспеть, то на перекрестке их путей» —

не каждому по отдельности, не одному параллельно другому. Это важно. И не менее важно вот что — вы знаете, арон: говорят, что арон, Ковчег, был спрятан и его больше не находят. Во Втором Храме Ковчега Завета нет, он отсутствует. Почему? Просто для того, чтобы дать Закону развиваться независимо от Письменного Закона, — чтобы не возвращались к букве закона, стремясь любой ценой применять его точно так, как он был написан. Нужно дать ему дышать, развиваться, раскрываться. Вот почему Ковчег, содержащий скрижали Письменного Закона, был спрятан. Вот и всё. Понятно?

Итак, возвращаясь к этому: грех — грех человека, который является партнером Б-га. И это так потому, что если Б-г дает Тору, не позволяя человеку ее расшифровать, — тогда приказ налицо, и человек стоит перед законом, связанный по рукам и ногам. Нет, дело обстоит не так. Что такое Устный Закон? Это вскрытие скорлупы Письменной Торы, Письменного Закона, — способ придать ему больший резонанс. Ведь, в известном смысле, весь Письменный Закон заключен в первой заповеди, данной человеку. Есть заповедь повелевающая и заповедь запрещающая. «Ми-коль эц а-ган ахоль тохель» — от всякого дерева сада можешь есть: это заповедь повелевающая.

Мир — Я хотел отдать его вам для полного и безраздельного наслаждения; лишь одного Я прошу у вас — [относительно дерева] познания добра и зла. То, что подменяет добро злом и зло добром и грозит ввести вас в эту ошибку, в это смешение вещей, — это, прошу вас, Я вам запрещаю. Когда вы начинаете полагаться лишь на собственный разум, без Него, не оставляя своему разуму его ацилут, его источник эманации, его источник вдохновения, — тогда вы виновны, знайте это. Вот. Еще вопрос? — «Да, господин Бенизри, если коротко… Почему…» — «Люк Рейсман, вы меня слышите?» — «Ах да, это у меня. Вы меня слышите?» — «Да, теперь слышу». — «Вот. Коротко, и чтобы не перегружать свой вопрос лишними подробностями, я просто хотел бы…

Знаете, когда говорят о разрушении Храма, о разрушении Иерусалима, в конце концов думают только о его восстановлении. Можно ли сегодня сказать, что на символическом уровне, с появлением Государства Израиль, Храм восстановлен?» — Прежде всего нужно понять, чем было Святилище, — что оно собой представляло? Было ли Святилище бойней, посвященной Б-гу? Нет, конечно нет. Все жертвоприношения совершались во внешней части Храма, а в Святая Святых жертв не приносили. Итак, главным в Святилище было прежде всего это Присутствие Б-га, которое свидетельствовало о точке отсчета и точке схождения всего общества Израиля. Это был способ вновь обретать единство в разные периоды года — три праздника паломничества, если угодно, в кавычках, — три праздника, в которые идентичность Израиля обновлялась в свете каждого события — будь то Исход из Египта, освобождение; будь то обновление через Тору; будь то обновление через изгнание, которое есть сука.

Так вот, именно Храмы были носителями этой триады, и потому мы стремимся к его восстановлению — как к месту, которое могло бы притягивать к себе не только все еврейские сознания, как некогда оно притягивало все колена Израиля (Мишкан был в центре, а все колена — вокруг), но и все сознания мира. Народы в будущем пойдут к дому Яакова: «Ве-йорену ми-драхав ве-нелха бе-орхотав» — чтобы Он научил нас Своим путям и мы ходили Его стезями; чтобы Он вел нас, направлял нас. Мы не станем снова людьми обрядов, приверженцами их в мельчайших подробностях. Кто хочет исполнять их в мельчайших подробностях — на здоровье. Но в их сути, в их духе — вот что существенно; иначе их можно лишь исказить.

Ведь закон подобен человеку: у него есть тело, но есть и душа. А что важно в жизни человека? Его душа — это сознание бытия. Иначе у него не было бы даже этого сознания бытия. Не знаю, есть ли у животного сознание бытия. — «Да, спасибо. Я хотел бы вернуться к тому, что Самуэль Вальцер сказал только что о первородном грехе и разрушении Храма. На вашем первом уроке этого цикла вы мимоходом произнесли фразу: вы сказали, что первородный грех был запрограммирован. Эта фраза меня очень поразила, потому что она означает очень многое, и, по-моему, ее можно было бы обсуждать часами.

По-моему, ее можно было бы обсуждать часами, но я хотел бы поместить это в такой контекст: если этот первородный грех запрограммирован…» — Прошу вас, избегайте этого «первородного греха», это христианское понятие. Это выражение — первородный грех, изначальный грех, который лежит бременем на наших плечах и от которого мы никогда не можем избавиться, — нелепость. Нет, никакой грех над нами не тяготеет. — «Тогда поговорим о запрете, об этом запрете, нарушение которого было, по сути, запрограммировано. Если это было запрограммировано, почему наказание человека — то, что он был изгнан и предоставлен самому себе, — могло восприниматься как нечто, не знаю, негативное?» — В онеше (наказании) всегда есть два аспекта. Он будет играть с нами, мстить нам, бить нас — можно представить себе это так […].

Он опустился бы до нашего уровня. Онеш попросту упраздняется, если у него нет воспитательной цели — если в этом испытании нет по-настоящему лекарства, терапии. Я убрал слово онеш, наказание. Для нас, в конечном счете, понятия наказания не существует: мы оплачиваем счет, мы его погашаем […], и он оплачен. Ты расплачиваешься за то, что сделал, и за последствия. Всякий поступок действительно имеет последствия — они могут быть пагубными, — но ты сможешь их наверстать, исправить. И именно в этом смысле изгнание — это терапия, а не кара. Карой оно становится лишь тогда, когда его сводят к самому примитивному выражению.

А это немыслимо, говорю вам прямо: отец, который наказал бы сына безвозвратно, — так нельзя; он перестал бы быть отцом. […] — Другие вопросы? Слишком много вопросов после такого насыщенного урока, слишком много вопросов. — «Спасибо, господин Бенизри». — Что ж, хороших вам каникул. — «Большое спасибо, но, думаю, мы все-таки увидимся на следующей неделе». — Вот как? — «По-моему, да. Большое спасибо. Как вы сказали, у Торы не бывает каникул». — Да, это правда. Нет — с Торой всегда каникулы. — «Так что же? Настоящая терапия, учитель Бенизри, настоящая терапия — это не игра слов с „терапией“.

Не Израиль ли это? […]» — […] «Терапия» происходит от ивритского труфа (лекарство). — «Правда?» — Ах, возможно, да. — «Во всяком случае, большое спасибо и до следующей недели». — Спасибо, до следующей недели. До следующей недели. — «Это поразительно, если слово „терапия“ действительно происходит от ивритского труфа, — это поразительно». — Да, безусловно. — «А греческое?» — Да, совершенно верно: трофе, терапия — это одно и то же. Не надо это повторять, а то у нас опять будут неприятности. Нет, но если хотите дополнить: труфа происходит от слова рафе, «слабый», понимаете? Человеку, который слаб, нужна труфа, укрепляющее средство. Итак, труфа приходит, чтобы восполнить недостаток.

Вот — иврит чудесен; это доказательство того, что это язык, данный в Откровении. Вот, большое спасибо. — «Вы сказали — я не расслышал — это доказательство того, что он…?» — Простите? — «Вы сказали: это доказательство того, что он — я не расслышал — дан в Откровении?» — Что это язык, данный в Откровении, да. Вот. — «Бесконечно вам благодарен». — Ну что ж. До свидания. До следующей недели. — «До свидания. Большое спасибо». — Если у вас есть еще какая-нибудь тема, пришлите мне. До свидания. — «Большое спасибо. До свидания. До скорого. Спасибо, большое спасибо. Этот урок для нас — источник вечной молодости». […] — «Рав Бенизри, я не собирался задавать вам этот вопрос, но раз уж мы в конце урока…

Я заметил, что в псалме дня — псалме среды — есть проклятие, связанное с болезнью, с дизентерией, поражающей детей. А сегодня мы имеем дело с вирусом, который детей не поражает. Можно ли извлечь из этого что-нибудь, какое-то учение или…?» — Нет, но послушайте: все поражает и взрослых-детей, и детей-взрослых. […] Ну что ж, доброго вечера! — «Доброго вечера! До свидания!»